и, наконец, позволил себе присесть напротив Пантелеева. С этого места ему открывался вид из окна на просторный двор с детской площадкой и кирпичной трансформаторной будкой по центру. По подоконнику, как часовой, важно выхаживал кругло-грудый хохлатый воробей.
— Мне очень жаль, что ваш брат не услышал крик моей души. Но я всё же надеюсь, что он одумается и голос разума вернёт его на правильный путь. А пока вердикт подполковника был банально прост. Его задача, как сказал мне глубокоуважаемый Алексей Васильевич, расследовать преступление и не допустить его рецидива, поэтому он сам будет решать, что делать с этой тетрадью. Ой, боюсь, наломает он дров…
Как только прозвучала последняя фраза, в запале произнесённая Пантелеевым, на кухне зависла гробовая тишина. Профессор и писатель, не сговариваясь, молча уставились в окно. На детской площадке молодая стройная мама выгуливала годовалого малыша. Упитанный мальчишка, одетый в голубой матросский костюмчик и белые гольфы, совершал обход песочницы и во время этого захватывающего путешествия то и дело неуклюже заваливался на бочок. Каждый раз его падение сопровождалось дружным смехом мамы и ребёнка.
Шаганов почувствовал, что его губы сами собой растягиваются в добрую улыбку. Такое же умиление он заметил на лице профессора.
— Похоже на то, что падение их совсем не расстраивает, — не отрываясь от картины за окном, произнёс Василий Васильевич.
— Причина совместной радости очевидна, мой дорогой друг, — ответил Эраст Ефимович. — После каждого падения малыш встаёт и продолжает свой неимоверно опасный путь. В этом кроется глубокая философия человеческой жизни: упал — поднимись, а уж коль поднялся — продолжай карабкаться к своей цели, даже если уже не остаётся сил.
Почувствовав нахлынувшее на профессора лирическое настроение, Шаганов рискнул задать волнующий его с самого утра вопрос:
— Скажите, профессор, та самая владелица «Духовных упражнений», правнучка декабриста, о которой упоминал в утреннем разговоре мой брат, — это и есть ваша Рита?
Пантелеев оторвался от наблюдения за весёлой парочкой за окном и перевёл взгляд на Шаганова. В его глазах читалась глубокая, выстраданная годами скорбь о потерянной любви. И Василий Васильевич сразу пожалел о своём неуёмном любопытстве, граничащем с бестактностью.
— Да, это она, моя Рита, — ответил Эраст Ефимович и тут же продолжил: — Вас, наверное, удивило, что на виду у Алексея Васильевича и Герасима Норда я довольно холодно отреагировал на неожиданную, но неслучайную весть о ней, поступившую через эту иезуитскую книгу?
Профессор традиционно не стал ждать ответа:
— На самом деле в этот момент я плакал, даже не плакал, а сотрясался в рыданиях. Вы скажете, что ничего подобного не заметили, и будете правы. Я действительно был внешне спокоен, ведь моя долгая жизнь научила меня рыдать не глазами, а душой. Правда, это не всегда получается…
Они снова какое-то время молчали. Песочница за окном опустела, воробей на подоконнике самоотверженно сражался с крупной бабочкой-капустницей, норовившей приземлиться на его хохлатую голову.
Василий Васильевич уже собирался покинуть поле недавнего диспута, но задержался взглядом на профессоре. Его слегка смутило то, что вопреки привычке Эраста Ефимовича говорить о наболевшем, двигаясь взад-вперёд и заложив руки за спину, на этот раз он даже не поднялся со своего места. Бросив внимательный взгляд на затемнённое пространство под столом, Шаганов увидел длинные худые жилистые ноги, лишённые какого-либо одеяния, кроме широких жёлтых трусов и чёрных гольфов до колена. Он с трудом сдержал смех и даже постарался подавить мимолётную улыбку, чтобы не обидеть старика. А тот всё же уловил смешинку в глазах товарища и без какого-либо стеснения прокомментировал своё бесштанное состояние:
— Пришлось застирать на брюках досадное пятно от селёдки под шубой — единственную рану, полученную во вчерашней ресторанной баталии.
Громкий заливистый смех друзей потряс крохотную кухню. Воробей, избавившийся, наконец, от надоедливой капустницы и бесцельно долбивший клювом жесть подоконника, удивлённо зыркнул на людей через стекло чёрными бусинками глаз и мгновенно вспорхнул в небеса.
Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова
Бобруйск, 12 ноября 1831 года
Не даёт душе моей покоя один вопрос, теребит он болью терзаний нутро моё. Долго думал я, стоит ли доверять бумажному листу то, о чём сказано было мне в порыве дружеского откровения под печатью строжайшей тайны. Но, как только ушёл в мир иной мой незабвенный приятель — Андрей Ланевский — и я сам чуть было не последовал за ним, мои томительные терзания стали рваться наружу. И с уверенностью в том, что не сотворю ничего постыдного, что предавало бы память о друге, в который раз берусь я за перо. И пишу это не для себя и не для Андрюши Ланевского — ему это в сей час вовсе ни к чему. Слова эти предназначены для моих потомков и пишутся в надежде, что принесут лишь благо и ничего боле.
Чернил в моей черниленке сегодня не так уж и много, и лавка закрыта уж третий день, потому не стану баловать своё самолюбие лирическими отступлениями и буду непривычно краток.
Поведал мне как-то Андрюша Ланевский в день его именин, аккурат в самый Сочельник, что ещё до моего заточения в крепость среди таких же несчастных каторжан участвовал он в капитальной чистке подземного тоннеля, что протянулся под Березиной. Смертельно уставший от этой тяжкой работы, заплутал он во мраке подземных галерей. Долго и безрезультатно искал выход на воздух, кликал своих товарищей, но лишь тратил время и последние силы. И вот когда вконец отчаялся, наткнулся он на неприметную дверь в глубокой нише с низким округлым сводом. Каким-то чудом отворил ту дверь. Когда же огонь факела озарил открывшуюся взору тайную комнату, обомлел он в изумлении, ибо возникло пред ним самое настоящее банковское хранилище с неисчислимым количеством монет, золотых слитков и ювелирных изделий ручной работы. И этого добра было там так много, что за несметные богатства сии можно было бы построить большой современный город. Так говорил мой друг, и я ему тогда безраздельно верил.
Путь наверх он всё же нашёл, но твёрдо решил больше в тот «банк» не возвращаться, ибо знал, что над любым кладом проливается кровь человеческая, да и зачем каторжнику злато? Но каждый день влекли его те сокровища, словно скучая в мрачном царстве Анубиса[30] без алчных людских взоров. И стал Андрей туда изредка захаживать и наслаждаться обладанием несметных богатств, и мечтать о безбедном будущем.
В один из таких визитов заприметил он небольшой лаз под стеной. Крышка люка над ним была приоткрыта, из щели пробивался свет свечи. Мой чрезмерно любознательный друг не преминул воспользоваться возможностью
![Марк Энтони - Цитадель огня. Мрак остаётся [Авт. сборник]](/uploads/posts/books/64964/64964.jpg)
