умышленным. Я осознавала, что делаю.
– Ты считала, что этот поступок тебе поможет?
Я вздохнула:
– Да.
– Но он не помог.
Я покачала головой. Промашка подкастера: слушатели жестов не видят. Так что я поднесла микрофон поближе и произнесла:
– Нисколечко.
– Что будешь делать теперь?
– Наверное, надо начать сначала. Нажать на кнопку перезагрузки. Стереть из памяти весь прошедший месяц. А может, и год.
– Подожди-ка, солнышко. Не стоит выплескивать ребенка вместе с водой.
– Это вообще как?
– Уверена, за последний месяц и год у тебя было и много хорошего. Не все определяется твоими ошибками. Мир вовсе не черно-белый.
Она была права. Я снова проигрывала привычный сценарий: решила опустить руки. Но я не буду так поступать. Не хочу.
– Ты ужасно мудрая, бабуль. Ты в курсе?
– Ну еще бы, милая.
– Значит, ребенка оставляю, а выплескиваю только воду? – спросила я.
– Именно так.
Я попыталась вспомнить приятные моменты за прошлый месяц. Все они никак не были связаны с Дженсеном. К примеру, записи интервью с бабушкой или поиски ее доски для серфинга. Пусть даже доску я еще не нашла, но сам процесс оказался азартным и увлекательным.
– Бабуль, помнишь, ты рассказывала про парня, который расписал тебе доску для серфинга?
– Эндрю, – подтвердила она.
– Да, Эндрю. Я попыталась разыскать эту доску, но новый хозяин его дома нас вышвырнул. Я хотела вернуть ее тебе.
– Спасибо, солнышко. Только я больше не могу серфить.
Я засмеялась.
– Знаю, бабуль. Но я подумала, тебе приятно будет ее снова увидеть.
– Ты очень заботливая.
– Иногда. – В памяти почему-то мелькнула улыбка Тео, и вместе с ней вновь вспыхнула искра печали.
– Ты порвала с Эндрю после того, как он совершил крупную ошибку. Но потом, ты говорила, вы снова сошлись. Как ты смогла его простить? И почему?
– Ну, во-первых, никто не идеален. Во-вторых, эта его ошибка скорее ранила мое самолюбие, чем меня лично.
– Хм…
Я вдумалась в ее слова. Не потому ли мысли о Дженсене чаще всего вызывают у меня злость, а мысли о Тео – скорее грусть? Ведь Дженсен действительно ранил меня, отобрав кое-что очень важное, а Тео ранил только мое самолюбие. Он все равно поступил неправильно, но, возможно, моя гордость тоже была замешана в уравнении, и отчасти поэтому я не могла отпустить ситуацию.
– В-третьих, не обошлось без красивого жеста, – продолжила бабушка.
– Что ты имеешь в виду? – спросила я.
– Он нашел способ продемонстрировать, что я ему дорога. Что он по-настоящему меня понимает.
– Что за способ?
– Это было через пару недель после того, как он одолжил мою доску Шерил. Утром я, по обыкновению, гуляла по пляжу. Но вместо того чтобы наблюдать за серферами, глядела себе под ноги – выискивала морских ежей, чтобы вернуть их в воду, пока они не высохли на солнце. Вдруг впереди послышались крики. Я подняла взгляд и увидела кучку спасателей, выстроившихся в круг возле одной из будок. Голоса у всех были громкие и сердитые.
– Из-за чего? – спросила я.
– Сперва было непонятно. Но, подойдя ближе, я увидела, что в центре круга стоит Эндрю. Он держал кисть, а на руках были разноцветные пятна краски.
– Что он расписывал?
– Будку, – улыбнулась бабушка.
– Будку?
– Спасательную будку, возле которой мы познакомились.
У меня так и отвисла челюсть. Спасательная будка. Неужели именно ее мы видели во дворе у того метателя камней?
– Что он на ней нарисовал?
– Серферов, волны, солнце, а с другой стороны – нас с ним. Конечно, не очень детально – только наши силуэты, как в день знакомства. Спасатели возмущались, что он осквернил их имущество.
– И как они поступили?
– Приехали полицейские, прямо по песку подрулили к нам. К тому моменту Эндрю уже заметил меня и теперь твердил: «Прости, я такой дурак, не надо было ей давать твою доску. Ты для меня дороже всего. Я скучаю». Копы уже оттаскивали его к машине, а он все орал: «Я люблю тебя, Шарлотта! Пожалуйста, прости!»
– А ты что?
– А я бежала за ним и кричала: «Прощаю! Будка прекрасная!»
– Его прям арестовали?
– Скорее отвезли в участок, провели воспитательную беседу. И пообещали снять обвинения, если он перекрасит будку обратно, в скучный однотонный голубой.
Мое сердце оборвалось.
– И он перекрасил?
– Да.
Значит, будка, которую мы нашли, скорее всего, не оригинал. Может, кто-нибудь сделал реплику?
– И потом вы снова сошлись? – спросила я.
– Наутро я вооружилась кистью и пришла на пляж спозаранку: папа сказал, что как раз в тот день Эндрю должен был красить будку. И он действительно был там – с ведром синей краски и хмурой миной. Переднюю часть он уже замазал, а заднюю, с нашими силуэтами, будто берег до последнего. «Нужна помощь?» – спросила я. Он удивленно обернулся, подхватил меня на руки и раскрутил в воздухе. А потом провел меня по лестнице в саму будку, где у стены стояла моя доска. Я была так рада ее увидеть, так рада снова быть вместе с ним, что прильнула к нему в поцелуе.
– Ну разумеется, – сказала я. – Небось соскучилась по его мастерским поцелуям.
Бабушка усмехнулась.
– Подожди-ка, – сообразила я. – Так доска вернулась к тебе?
Она задумчиво наклонила голову, будто эта часть истории уже стерлась из памяти. Возможно, так оно и было. Возможно, крепче отпечаталось то, что оказалось болезненнее, – момент, когда доску забрала Шерил.
– Видимо, да.
Значит ли это, что доска все-таки сгорела во время пожара? Или что найти ее теперь невозможно?
– Откуда он вообще знал, что ты в то утро придешь на пляж?
– Точно не знал. Но надеялся.
– Надежда, – произнесла я. – Хорошее чувство.
– О да.
* * *
Вечером, когда я зашла на кухню, родители уже сидели там и разговаривали вполголоса. С моим появлением они замолчали.
– Я хочу извиниться, – начала я. – За то, что целый месяц врала вам. За то, что вы зря поехали в Писмо со всеми этими костюмами и плакатами и все утро пытались меня отыскать. Я не хотела вас напугать. И с радостью бы поучаствовала в триатлоне. Ваша поддержка бы очень мне помогла.
Я смахнула сбежавшую по щеке слезу. Плакать я себе запретила.
– Вселенная уже преподала мне пару серьезных уроков, но если вы хотите прибавить к этому какие-нибудь типично родительские наказания, вроде мытья туалетов, пропалывания клумб и так далее, я все пойму.
Мама выдвинула стул рядом с собой, и я рухнула на сиденье.
– Мы ведь не ужасные родители, правда? – спросила она. – Достаточно понимающие и справедливые.
– Весьма понимающие и весьма справедливые, – подтвердила я.
– Тогда почему ты побоялась нам все рассказать? – спросил папа.
– Наверное, в
