взять Сыра надлежало мне.
«И что ты будешь делать, если снова кого-то подбросят?» – спросила Елена. У меня не было ответа. Можно было сказать, что это проблема, которую можно постараться предупредить: переводить деньги зооволонтерам, делиться постами о необходимости стерилизации. Почему-то я не стала все это говорить. Ответила просто: «Не знаю, когда подбросят, тогда и посмотрим». Это тоже было правдой. Я, как и все, много раз проходила мимо бездомных котят, наверняка это случится и в будущем. Я не могла сказать Елене, что всегда совершаю поступки, которые кого-то спасают.
Я рассказала ей о котенке не для того, чтобы показаться хорошей. Мне просто хотелось дать Елене доступ к моей жизни, придать этой жизни конкретные черты. Думаю, Елена отреагировала так враждебно потому, что история не была для нее нейтральной – сюжет мог напомнить ей дидактические побасенки. Они, как и все прямолинейное, вызывали у Елены отвращение.
Кроме того, Елена и ее мать побаивались животных. Как-то ночью, когда Елена была маленькая, к ним на балкон перелезла соседская кошка. Мать не решилась к ней выйти. Они с Еленой до утра дремали под мяуканье и писк. Потом мать сходила к соседке, та словила кошку и унесла. Не знаю, впитала ли Елена в себя материнский страх или же просто была человеком, от природы равнодушным к животным.
Возможно, ее подозрительность по отношению к животным была очередной городской чертой. Котята существовали в стихах Агнии Барто и упражнениях «Букваря», но это были не настоящие звери – они являлись рифмами, знаками детства, предметами, которые люди берут в оборот.
Почему я вспоминаю Еленину историю о кошке на балконе? Не потому, что каждый должен жить рядом со зверем. Я думаю об этом, потому что удивляюсь драматичности сцены. Я не могу понять страх, который возник у Елены и ее матери, когда они услышали кошачий крик, не могу разделить их беспомощность. Возможно, Елена и Тамара не решились выйти на балкон, потому что кошка была для них непредставимой – существо из другого мира, она нуждалась в специальных переводчиках («любителях животных»).
Советские стихи часто рассказывали о девочках и котятах, однако реальная советская девочка, столкнувшись с кошкой, ощутила себя совершенно не так, как ее литературные отражения. Кошкам не положено было выходить из книг.
Апрель и май
Ветрено. Н., расположившись под сиренью, чинит старый «Аист». У меня разрядился планшет, и нужно уйти в дом, чтобы продолжить читать, но я не двигаюсь. Через два дня доставят гранитный щебень для рокария, который я разбиваю у крыльца. Из-за мыслей про камни сложно концентрироваться на письме и чтении: я невольно воображаю, как вскрываю пакеты и распределяю их содержимое по черной поверхности геотекстиля. Каждое утро, перед тем как окончательно проснуться, я несколько раз ненадолго встаю, чтобы посмотреть на переливы серого габбро-диабаза под окном. Габбро-диабаз – вулканическая горная порода, которую используют для производства памятников, ландшафтного дизайна и устройства банных печей. Редко встретишь то, что пригодится и в жизни, и после нее.
От перекладывания габбро-диабаза руки становятся сухими, на них оседает каменная пыль. Пыль впитывается в ткань платья на груди, у живота и на коленях – так прочерчивается мое движение, так насыщается трудом тело. Снять пропотевшее с пятнами платье в конце дня – одно из удовольствий деревни.
В ночь с 28 на 29 апреля было много звезд, и к птичьему гомону добавились новые голоса. Один из них я узнаю: мелодичные, округлые и длинные трели – это соловей. А вот голос, похожий на трещотку, мне незнаком. Сую руку в карман, но там пусто – телефон остался дома, а значит, воспользоваться определителем птиц не получится. Чем дальше отхожу от последнего фонаря, тем чернее небо. Звезды светятся и мигают, их размеры и яркость напоминают о том, что космос не пленочка прямо над головой, а бесконечное пространство. Я чувствую легкий страх. Это отголосок ужаса, который обуревал меня при взгляде на небо в раннем детстве. Тогда я даже видела кошмары о космосе – как и все мои повторяющиеся сны, они были бессюжетными. Главным в них было ощущение потерянности и бессмысленности. Теперь я стою, раскинув руки с натянутыми поводками, и прислушиваюсь к этому чувству с любопытством.
В ночи вслед за этой продолжалось все то же: двусложный треск, похожий на кваканье, который не улавливает микрофон, соловьиные трели, звезды. Соловьев становится все больше: если раньше они пели среди зарослей вдоль мелиорационного канала, то сейчас звуки слышны и из луговых кустов. Их трели, спору нет, прекрасны, но я жадно вслушиваюсь в далекий скрипучий звук неизвестной птицы. В конце концов я сдаюсь – сколько бы раз я ни вытаскивала телефон и ни жала кнопку записи замерзшим пальцем, приложение фиксирует только соловья. Возможно, этот возглас принадлежит вовсе не птице – лягушки и жабы по ночам поднимают похожий шум.
7 мая соловьи появляются в деревне. Они поют в яблоневом саду у разрушенного бревенчатого дома под номером 69. Они обосновались в кустах у автобусной остановки и магазина. На соловьиную трель откликается тот таинственный хриплый голос – и, надо же, он совсем близко. Я впопыхах обшариваю карманы и запускаю запись. Приложение узнает пение за пару секунд. Corn Crake, редкий вид – гласит карточка. Читаю описание. «Очень скрытная птица, населяющая сырую степь и луга, в том числе сенокосные, в основном в довольно диких районах. Необычный голос может привлекать внимание, в основном рано утром и поздно вечером, часто ночью. Это грубое двусложное карканье, повторяющееся снова и снова, как хриплое кряканье утки». Все сходится. Я набираю «сorn crake» в переводчике. Коростель. Вот она, моя таинственная птица.
12 мая в четыре утра слышу кукушку. Ее голос разносится гулким эхом – приложение, которое я запускаю, чтобы зафиксировать наблюдение, распознает птицу даже сквозь закрытые окна. Я вспоминаю: кукушка-кукушка… Машинально начинаю считать. Сбиваюсь на семи. Но кукушкины возгласы продолжают звучать еще долго.
В тот же день мне удается разобраться с настройками определителя небесных объектов. Сначала приложение показывает трехмерные модели созвездий, и эти картинки сложно соотнести с точками реальных звезд. Я нахожу самый простой режим – линии, которые следуют за встроенным компасом смартфона.
Body Farm
Я открываю фото из серии Body Farm, который впечатлил меня много лет назад. В разные периоды жизни я вспоминала об этой работе Салли Манн и возвращалась к этим ни на что не похожим изображениям мертвого тела – иногда для того, чтобы увидеть смысл
