подвижность.
Она улыбнулась шире и произнесла доверительным тоном:
– Вы знаете… Я так рада! Мне все время приходилось за вас бороться… Ведь совсем не было надежды… – последнюю фразу она произнесла полушепотом.
Ему захотелось коснуться ее руки. И, будто уловив его мысли, она сделала это сама. Кончики ее розовых пальцев скользнули по его кисти. Он повернул руку ладонью вверх, и ему удалось слегка сжать пальцы девушки. Какое сладостное чувство охватило его от этого незамысловатого действия!
– Линда… Вы сегодня еще зайдете?
– Конечно, Дэвид! – Она назвала его этим неожиданным именем. – Я зайду к вам и днем, и вечером! Мне поручено уделять вам как можно больше внимания. Вы ведь необычный пациент. Все доктора интересуются вами. Все расспрашивают о вас. Вы должны окончательно поправиться. Вы должны принимать лекарства, хорошо кушать и много спать.
– Линда… А кроме докторов? Кто посещал меня вчера?
– О, это большие люди из военного ведомства. Кажется, оно называется «Центр стратегических разработок». Я думаю, их заинтересовало то, что вы назвали себя русским.
Она ему тоже не верила. Это было мучительным, как зубная боль.
Просыпаясь, Василий перебирал в памяти обрывки своих странных снов, предполагая, но не будучи уверенным, что ему снится жизнь парня, которого он видел в отражении зеркала Линды. Только он отчего-то никому не мог рассказать, передать содержание этих снов и объяснить, отчего ему снится чужая жизнь.
За несколько дней он научился присаживаться в постели и пытался уже опустить на пол ноги. Вот тут его ждало разочарование. Он разглядел свои изуродованные ступни с плохо зажившими рубцами. Доктор Гриффит сказал, что это следы гвоздей, которыми его, как Христа, приколачивали к полу. Встать, опираясь, как все, на ноги, он не мог.
«Вот доказательство того, что они правы… – думал он в смятении. – И что это значит? Что я – это не я?! А кто? Тот самый молодой солдат, что приходит во снах? А где же я, Василий Кандинский? Ах да, я ведь, кажется, умер… Может быть, такое бывает с умершими…»
Когда-то он встречал в немецких журналах повествования о реинкарнации, рассказанные путешественниками, побывавшими в Индии. Будто бы души тех, кто погиб не своей смертью, вселяются в новорожденных. Но его случай был совсем не таким. Он умер в возрасте, когда пора… Когда изношенный организм уже не в силах справляться с жизнью… И его душа оказалась в молодом теле, испытавшем множество страданий.
«Как же я буду жить? Где мои близкие, живые или умершие? Где Нина? Она, должно быть, жива. Она намного моложе. И если я найду ее… Что я ей скажу? Что скажет ей тот молодой парень, которого я вижу в зеркале? Что он – ее муж?!»
Он мучительно застонал, сжал руками виски, слеза скатилась на подушку.
Все время казалось, что осмыслить произошедшее с ним невозможно. Он все чаще вспоминал Виктора с его необыкновенной душевной болезнью. Нет, у кузена все было по-другому. Кандинского-врача преследовал гусар легкой кавалерии. Стройный, молодой, черноусый, в голубом доломане и ментике с бобровой опушкой, с саблей на поясной портупее, красавец, сама галантность и удаль. Он сидел позади Виктора в кресле, когда тот работал за письменным столом. Он был рядом, когда Виктор общался с коллегами. Он внимательно следил за больными, когда доктор Кандинский осматривал их. И даже в театре он находился на два-три ряда позади и чуть левее, не сводя с Виктора глаз. Однако стоило ему обернуться и пристально вглядеться в призрак, как фигура становилась зыбкой, полупрозрачной, исчезала, таяла, растворялась в воздухе. Он описал это в своей работе, прочитанной Василием в далеком прошлом. Работа, припомнил он сейчас, называлась «Синдром Клерамбо». Это совсем не было похоже на то, что испытывал теперь молодой живописец Кандинский.
Это стиль
1946
За последние дни Василий видел многих врачей, не только из госпиталя. К необычному пациенту приглашали медицинских светил, и он предполагал, что чаще это были специалисты по психиатрии.
Вчера к нему приходил психиатр. Маленький старичок с круглой спиной, в очках с толстыми стеклами, с большим потрепанным портфелем. Его сопровождали доктор Гриффит и все тот же военный переводчик Алан Уинсен.
Вежливо поздоровавшись, усевшись в кресло у кровати больного, старичок достал потертый блокнот в твердой обложке. Доктор Гриффит скромно расположился на стуле, переводчик остался стоять. Линда, как обычно, заняла место у своего столика.
– Расскажите, пожалуйста, о себе.
– Я ведь уже несколько раз рассказывал. Давайте, доктор, перейдем сразу к более актуальным вопросам, а то, когда я устану, не смогу отвечать. Я почему-то быстро устаю.
Уинсен перевел.
– Окей, окей… Конечно. Где вы родились?
– Я родился в Москве 16 декабря одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года.
– Окей, окей. Кто были ваши родители?
Кандинский ответил. Вспомнил и других родственников: тетушку, кузину Анну, дедушку Сильвестра. Только Виктора Хрисанфовича не упомянул. Что-то остановило его…
– Окей, окей, – кивал старичок, – а скажите, пожалуйста… Чем вы увлекались в детстве? В какие игры играли?
– Увлекался музыкой… живописью… стихи писал…
– Интересно, интересно! Ну, а игры? Во что вы играли?
– Игры… Не помню. Давно это было. Ну вот… лошадка оловянная у меня была, очень красивая. Соловкой звали. Я ее везде с собой брал. Ах да, еще в индейцев с друзьями играл. Это уже когда немного постарше был.
– Так, так! Вот это очень интересно! Вы хотели в детстве быть индейцем?
– Во время игры – может быть. Во время игры я им и был. Но стоило переступить порог дома, я уже был самим собой. И хотел стать музыкантом.
– А скажите, пожалуйста, голоса в голове вы и в детстве слышали?
– Какие голоса? Никаких голосов в голове я не слышал ни в детстве, ни в юности, ни в старости.
– Но как же! Вы ведь должны были их слышать! – воскликнул старичок убежденно. – Ну, хорошо! А что вы видите вокруг? Опишите, будьте добры.
Вздохнув, Кандинский стал вяло описывать палату, одежду и внешность посетителей, стараясь ничем не задеть их самолюбия.
– Спасибо, спасибо. Достаточно, – сказал доктор, и художнику показалось, что в его голосе слышно разочарование. Врач повернулся к Гриффиту и сказал, видимо, предполагая, что пациент не понимает английского: – Это все очень странно и удивительно, но я не наблюдаю никаких типичных симптомов. Ни спутанности сознания, ни намеков на галлюцинации… Я бы сказал, что пациент здоров в психическом смысле, если бы не тот факт, что он считает себя художником и старым человеком, – и, вновь обернувшись к Кандинскому, спросил: – А скажите, пожалуйста…
