ребят, и сняли комнатушку в домике рядом с диким пляжем. Утром во дворе требовательно блеяла коза, хозяйка спешила к ней, приговаривая: «Зар́аз, зар́аз». «Зараза, конечно, — беззлобно ругался Мишка, — теперь не поспишь. Идём купаться».
Дикий пляж обескураживал камнями — попробуй ляг, — но вознаграждал малолюдностью: надёжно отделённый высоким крутым откосом, он отпугивал семьи с детьми. Загорали тут молодые ребята, такие же «дикари», да прибегали местные подростки, лихо ныряли и уплывали далеко в море, не удостаивая вниманием приезжих.
«Предсвадебное» путешествие стало «вместосвадебным», однако никто из двоих об этом не подозревал, ибо Мишке ещё не пришла в голову роковая мысль познакомиться с будущей тёщей. Любопытство сгубило не только кошку. Несостоявшаяся жизнь осталась весёлой и солнечной, как тот короткий век в Анапе.
…Всего половина шестого. Всё собрано, кроме компьютера. Фужеры для надёжности обёрнуты свитером. Искусственное лазурное окошко ярко светилось на фоне серого настоящего окна. Глаза болели, как на пляже, когда волной унесло солнечные очки. Мгновенно пролетевший золотой век, Анапа…
Мишка звонил и заклинал прийти, ну последний раз, пожалуйста, и Ника зачем-то соглашалась. Он говорил, настойчиво и безнадёжно, о чистом листе, с которого надо начать, об их любви, и Ника ждала повторяющейся в каждом разговоре фразы: «я нисколько не верю в эту чушь…», и слова повисали в воздухе с едва слышным вопросительным знаком, умоляющим: подтверди, подтверди же, что ты не… не то, что сказала твоя мать, что это неправда… Ника молчала, злясь на собственное малодушие: зачем пришла? — и бездумно разглядывала пыльную шелуху осенних листьев. Уехать бы к чёрту на кулички, работать в сельской школе… Мысль была вялая, не настоящая — знала, что никуда не поедет; а к телефону подходить совсем ни к чему. Уходя уходи. Хватит душу рвать.
…Уходя уходи. Компьютер в сумку, телефон в карман. Кошелёк, билет. Улетишь, а пустая комната в полусне дождётся уборщицу и послушно замрёт под вой пылесоса, пока та ловко поменяет бельё, полотенца, смахнёт пыль — и уйдёт, стерев вместе с пылью все незначительные следы пребывания транзитной пассажирки Вероники Подгурской.
24
…Завтра? Лера что-то напутала. Завтра ведь уже вот-вот, прямо завтра?..
Несколько раз он звонил. От волнения руки вспотели, пальцы тыкали не в те кнопки. Какой-то мужик его обматерил; следующий звонок отозвался старушечьим голосом, и Алик быстро захлопнул телефон. Он долго курил над раковиной и тёр влажные ладони о колени; набрал снова. Телефон ответил Лериным голосом, он часто слышал эту запись: «Оставьте пожалуйста, ваш номер телефона, я вам перезвоню». Можно подумать, она не знает его номера. Торопливо заговорил: «Лера, ты проверь — по-моему, она только на следующей неде…» В этот момент раздался длинный гудок. Алик вспомнил, что говорить надо после гудка, но от растерянности нажал отбой.
Сестра поймёт. Или Лера предупредит её в машине: так и так, мол, у папы полная потеря зрения, он инвалид. И сестра увидит, каким он стал, а он повернёт к ней лицо и улыбнётся, он всегда улыбается, как идиот, когда нечего сказать.
Но как же — завтра? По телефону они говорили неделю… нет, больше: недели две-три назад. Две или три, какая разница? Проспал, промечтал, локоть ушиб, обыскался зажигалки… Зепа ждал. О чёрт, надо принять, иначе не смогу.
К счастью, есть у него заначка, про которую никто не знает, если только Зеп не докопался. Но вряд ли, книжки его не интересуют. Это настоящий НЗ — как, бывало, ни тянуло, заначку не трогал. Но когда же, как не сейчас?
Осторожно, спешить некуда. Завтра ещё не сегодня, впереди целый день. Обогнуть столик, и рука касается книжной секции. Верхние полки застеклённые, а два нижних ряда за глухими дверцами. Нижние полки самые высокие, мать ставила туда большие, как ставни, книги. За книгами легко вставала бутылка, а в хорошие времена две. Пещера Али
Бабы, сезам-отворись, не-счесть-алмазов… Пальцами он узнавал альбомы по искусству на ощупь. Когда-то они с матерью вместе их листали: Сурбаран, Босх, Дюрер, Уффици с беззащитной Венерой на обложке, Суриков, Брейгель. Дальше, левее; нетерпеливые пальцы коснулись замшевого корешка с тиснением, это «Витязь в тигровой шкуре». Рука застыла на потёртом картонном корешке: любимая книга детства, сколько раз она радовала его, смешила до счастливых ребячьих и несолёных, как дождевая вода, слёз, «книга про Адамчика». Что бы не дал он, чтобы сейчас её полистать
Ёлупень — ну что он может дать и кому? Там наверху взяток не берут.
…Сестра ведёт из садика домой мальчика в рыжей цигейковой шубке, держит его ладошку. Освобождённая варежка болтается на резинке, другая плотно натянута. Ветер и сумерки — не то ноябрь, не то февраль, но шубка защищает от промозглого ветра, мальчику не холодно, вот сейчас ка-а-ак прокатится по чёрной раскатанной ледяной дорожке! Прокатился, но в потёмках не заметил горсть песка с солью, брошенную заботливым дворником, и споткнулся. Зачем он выпустил руку сестры, зачем?.. Она прикладывает твёрдый снег к его носу: ну-ну, сейчас пройдёт, Алька, не реви. Но он уже тихо плачет от обиды, слёзы текут и смешиваются с тающим в её руке снегом, она берёт новый ком снега — наверное, всё-таки февраль — и нос немеет от холода. Сейчас, успокаивает она, сейчас пройдёт, вот увидишь. Считай: раз, два, три… Дойдёшь до десяти — сразу перестанет болеть. А дома ты сам выберешь книжку, давай? Например, братьев Гримм, а? Мальчик считает: он может не только до десяти, до десяти каждый дурак умеет, и быстро выкрикивает: книжку про Адамчика!
…любимую настолько, что он часто засыпал, положив её рядом. На обложке Бог, о чём-то беседующий с голым мальчиком, «Адамчиком». Вся книжка — сплошные картинки слов очень мало, но его не интересовали слова — восхищала плавная линия. Повзрослев, он сформулирует иначе: художнику жалко было оторвать перо от бумаги, не закончив рисунок. Это были радостные и смешные картинки с бородатым озабоченным Богом в ночной рубашке, голым «Адамчиком», у которого сначала всё было видно, а потом откуда-то взялся листик, чтобы видно было не всё; да много чем ещё. Скоро он смог прочитать имя художника. При упоминании Парижа и Эйфелевой башни мальчик удивлялся: подумаешь, башня — посмотрели бы, как он рисовал! А когда понял свою ошибку, не огорчился. Что ценнее — создать железную громадину или рисовать чудесные картинки на тленной бумаге?
Помнит ли сестра «книгу про Адамчика»? Ничего ценнее он подарить не может.
Оторвавшись от потёртого корешка, рука двинулась дальше. Дореволюционный
