идем по улице, отходящей от площади.
— Похоже, дороги сегодня припорошит.
— Мой муж говорил, что снег — это к счастью.
— Забавно. У нас в Нью-Джерси его считают проклятьем. Приходится ведь махать лопатой.
— Сюда, — указывает синьора на виа Сорньяно, ведущую прочь из города. — Это не очень далеко.
Я беру ее под руку.
— Расскажите про вашего мужа.
— Красивый был мужчина. Невероятно добрый. Немногословный. Анджело на него очень похож.
— Тяжело вам, должно быть. Столько лет вместе.
— Я благодарна за эти годы, но теперь жизнь кончена. Для вдов в этом мире нет места.
— Это не так. У вас есть друзья. Есть Анджело.
— Вдовы ходят в черном не только в знак траура, а чтобы для всех исчезнуть.
Дядя Луи сердился, когда я надевала черное, но этот цвет был единственным в моем гардеробе.
— Синьора, мы в Америке носим черный, потому что он стройнит.
Она смеется:
— Ох уж эти американцы. Даже самую горькую женскую долю могут превратить в модный тренд.
— Неумышленно, поверьте. Чисто из соображений практичности.
Синьора Страцца сворачивает в переулочек.
— Santuario Madonna delle Grazie a Carrara.
Она подводит меня к мраморной церкви в романском стиле. Потом указывает на виа Карриона, упирающуюся в церковные ступени:
— Эта дорога такая же древняя, как сам мрамор. По ней его возили к морю.
Мы все идем и скоро оказываемся у цели. Заброшенный двухэтажный домик из дерева и булыжника стоит на склоне холма в стороне от дороги.
— Вот мы и на месте, — говорит синьора. — Ферма Монтини.
Остов дома уцелел, но остальное сильно пострадало от времени и непогоды. Первый этаж просматривается насквозь, я вижу поле и представляю, как девочкой моя бабушка там играла. Стоя на земле, где когда-то ступала она, я тоскую по ней особенно остро. Сделав пару снимков ветхого домика, я выкладываю один из них с подписью: «Простая красота».
Синьора Страцца показывает на второй этаж:
— Монтини жили наверху. А внизу держали животных. Когда моя мать была ребенком, две их козы снабжали молоком все семьи Каррары.
— Бабушка Монте рассказывала, что животные спали в доме. По ее словам, с ними было теплее.
Я заглядываю внутрь, в оконных рамах давно нет стекол. Вижу островки пожухлой травы на земляном полу, треснувшую кормушку и деревянные опоры с проржавевшими металлическими кольцами, крюками, цепями и стержнями. Дверки, когда-то удерживавшие животных в стойлах, прогнили, на петлях болтаются лишь огрызки. Потолочные балки уцелели, хотя штукатурка между ними изрядно пооблупилась.
Мы с синьорой Страццей обходим вокруг дома. На второй этаж ведут грубо обтесанные деревянные ступени. Древесина рассохлась и покрылась занозами, там и сям из нее торчат ржавые шляпки гвоздей.
— Подниматься я не советую. Дом сто лет как заброшен. Лестница может не выдержать.
— Да тут невысоко падать, — успокаиваю я синьору Страццу.
Она не двигается с места и все пытается отговорить меня, но я осторожно взбираюсь. Вместо двери проем. Внутри я вижу только каменный очаг у дальней стены. Полка над ним сгнила. Крыши наполовину нет. Неудивительно, что потолок на первом этаже в таком состоянии. Мебели нет тоже. Не осталось ничего: ни ведра, ни стула, ни старой оловянной кружки. Щели в полу такие большие, что можно разглядеть стойла внизу. Когда я спускаюсь, ступени отчаянно скрипят.
— Насмотрелись? — спрашивает синьора Страцца. — Могли ведь и свалиться!
— Мне надо было увидеть все своими глазами, синьора.
Выражение ее лица смягчается.
— Я тоже скучаю по бабушке.
— Именно бабушки учат нас быть женщинами. Но до конца эту науку не освоишь.
— Да ладно, просто нужно время.
С неба мягкими хлопьями размером с монету начинает валить снег. Холодно, но воспоминания о бабушке Монте согревают меня изнутри. Здесь она родилась и выросла. Мне выпала редкая удача протянуть ниточку от ее детства в Карраре к настоящему. Бабушка обустроила в Лейк-Комо уютный гостеприимный дом, но всю жизнь тосковала по Италии. Теперь я понимаю корни ее щепетильности. Если бабушка собиралась печь торт, мы ехали аж на юг Джерси за свежими яйцами с органической фермы. Ей просто хотелось, чтобы выпечка была на вкус такой же, как в ее детстве. И, что даже важнее, — чтобы мы все узнали этот вкус и унесли частичку Италии с ее стола в наши жизни. Бабушка копалась в огороде, чтобы всегда иметь собственные овощи и точно знать, что голодать не придется. У нас всегда будет маринара, пока мы сами растим помидоры и закатываем соус в банки. Бабушка построила свою жизнь, какой я ее знала, на фундаменте, заложенном в Италии. И полуразвалившийся сельский дом кажется мне дворцом, потому что здесь жила она.
Синьора Страцца протягивает мне платочек.
— Простите, — говорю я, промокая глаза.
— Она вас видит. Знает, что вы здесь.
— Надеюсь.
— Нам посчастливилось их знать, оттого и плачем.
— Надо было привезти ее сюда. Домой. Но как и любая семья, мы были заняты своим делом — взрослением, получением образования, поисками себя, а на самом-то деле всему, что мне нужно, я могла научиться у бабушки, прямо здесь, где начался ее путь.
— Разве одно другому мешает?
— Мне уже не узнать.
— История Монтини из Каррары незамысловата. Они были людьми простыми. Contadini.
— Крестьянами.
— В Италии у этого слова нет ругательного оттенка. Благодаря contadini были полны столы и желудки других людей. Они кормили нас своим тяжелым трудом. Монтини каждый год придумывали что-то особенное. В Страстную неделю они готовили особый сыр, который продавали только несколько недель после Пасхи. Заворачивали в свежую моцареллу размятый инжир и другие фрукты. На разрезе такой рулетик затейливо закручивался в спираль. Мама подавала его со свежим фенхелем. Было очень красиво. И вкусно.
— А потом они уехали в Америку.
— Я больше о них не слышала. Только тетя делилась воспоминаниями, когда мы созванивались. Обычное дело. Были и другие семьи, связь с которыми оборвалась насовсем. Родители сперва переписывались с ними, со временем весточки приходили все реже и реже, а потом переставали. Старый Свет оставался в прошлом. Должно быть, Америка просто magnifica[85], раз там наши соседи так быстро забывали о Карраре.
— Они не забывали, поверьте.
Я снова беру синьору Страццу под руку, чтобы отправиться в долгий обратный путь. Напоследок я оборачиваюсь на ферму Монтини и вижу сквозь снежную пелену камни и пестрые доски, покрытые ледяным жемчугом. Мои бесценные жемчужины. Мои предки. Мой дом.
Часть третья. Целительная любовь
19. Рождество по-итальянски
Я стою на балконе в пальто, шапке и
