сказал Валерий. – Подскажите, о чем там?
– Не говорите ему, – вмешался молчавший до тех пор худой и прыщавый курсант, – не говорите, он у нас отличник, а мы это только что сдавали, Уголовный кодекс, вот и посмотрим, какой он отличник.
Валерий наморщил лоб и отвернулся к окну. Ветер лупил по стеклам снежной крупой, за окном мелькали убогие постройки придорожных поселков, и оттого вагон казался уютным и обжитым домом.
– Вот 191-ю – помню, – задумчиво сказал отличник, – а вы, Саша, случайно, не путаете?
– Не путаю, – отвечала она. – Ментов не били[56].
– Стойте, стойте, – закричал вдруг Рустам, коверкая слова от возбуждения, – она ж мне на экзамене попалась, как там?.. Клеветнические измышления, порочащие советский строй, в устной или письменной форме, караются сроком… сроком до трех лет или исправительными работами…
– Точно, – сказала Александра Юрьевна. – Вы, наверно, тоже отличник.
– Нет, – горячился узбек, – нет, у меня только по уголовному праву пятерка, зато…
– Значит, ваш жених антисоветчик? – строго спросил Валерий. – А вы? Разделяете его убеждения, а?
– Разделяю, – беспечно отвечала Александра Юрьевна. – Еще и как разделяю.
За столом воцарилось молчание.
– Чайку бы надо еще взять, – вербализовал наконец ситуацию прыщавый. – Под чаек и разговоры приятней.
Офицеры пошли за чаем, и с Александрой Юрьевной остался только Рустам; он молчал и поглядывал на нее растерянно и удивленно.
– Под чаек и поспорим, – сказал Валерий, шлепая стаканы на стол; стажировка его началась раньше назначенного срока. – Такая девушка хорошая и вдруг – антисоветчица. Берите чай, Саша, не стесняйтесь.
Под чаек действительно завязался долгий и безнадежный спор из тех, в которых собеседники могут понять друг друга не лучше, чем верблюд и белый медведь, обсуждающие климатические проблемы.
Уже через четверть часа Александра Юрьевна выдохлась и заскучала; будущие отрядные воспитатели сообщили уйму бесполезных и разнообразных сведений о стройках народного хозяйства, о бесплатной медицине, образовании и прочих благах.
«Виды не скрещиваются, – тосковала она. – Дарвин, что ли, это доказал. Человеческие подвиды, во всяком случае».
Юноши атаковали ее азартно и бестолково.
– Ладно, – сказала Александра Юрьевна, заманив противника в глубь своей территории, – стройки-то пусть себе строятся. А вот в Евангелии сказано: Богу – Богово, кесарю – кесарево. И если кесарь, как у нас, на Божье зарится, так хрен ему.
– Так это ж выдумки все, – застенчиво сказал прыщавый.
– А вы и в Бога верите? – растерялся Валерий. Их, наверно, учили, что спорить с верующими трудно и бесполезно. – Тогда понятно.
Поезд шел быстро, снежная крупа шуршала по стеклу, на столе тихонько позвякивали пустые стаканы.
– Тогда понятно, – повторил Валерий. – Давайте лучше в карты сыграем, если вам вера позволяет.
День
1
– Ну что, лейтенант, сыграем? – обратился к Виктору Ивановичу пожилой мужик в грязной путейской безрукавке.
– Что? – переспросил Васин, отрываясь от своих путаных и тревожных расчетов. – А ты почем знаешь, что я лейтенант?
Сидевший напротив них толстомордый парень гадко и тоненько захихикал.
– А ты погоны отверти, тогда никто и не узнает, – посоветовал он.
– Ладно, чего пристал, – сказал пожилой, боясь, видимо, упустить партнера, – ну задремал человек, забыл, в чем одет. Просыпайся, лейтенант. Тебе где сходить?
– В Четвертинке, – буркнул Виктор Иванович.
– Ну, успеем, – сказал мужик. – Полчаса еще ехать. Не телись, Славка, сдавай, времени мало.
Славка промычал что-то обидное и раздал карты.
– А откуда едешь, лейтенант, такой невеселый? – спросил пожилой, атакуя Виктора Ивановича.
– Из Рваной, – отвечал Васин. – Всё, беру.
Ему накидали до кучи мелкой и бесполезной карты.
– К бабе небось, – сказал Славка.
– То-то ему карта не идет, – развеселился мужик, – это всегда так бывает; баба-то, видать, ждет тебя не дождется.
Некоторое время все трое шлепали засаленными картами о скамью; первым вышел из игры толстомордый; его приятель быстро обыграл Виктора Ивановича и протянул ему колоду для сдачи.
– Это уж точно, – повторил он, – все наоборот: тебя вот девка теперь ждет, у меня хозяйка дома имеется, не жалуюсь, а от этого, – он кивнул на молодого, – что девки, что бабы – прям шарахаются. Да ты не спи, лейтенант, сдавай.
– А Рваная эта – место хреновое, – обиженно заметил Славка.
– Да, – подхватил его напарник, – мы там недели две по осени были, работали, так ихние малолетки все потаскали, даже кружки смели. Хошь запирай вагончик, хошь – нет, им без разницы.
– А помнишь, а помнишь, – захохотал толстомордый, – мы приходим, а они нам в чайник… ой не могу… полный чайник…
– Нассали, что ли? – равнодушно спросил Виктор Иванович, раздавая карты. – Это еще что. Наши и насрать могли.
– А ты там на малолетке, что ль, работаешь? – сочувственно спросил пожилой. – Вот уж угораздило.
– С Четвертинки перевели, – отмахнулся Виктор Иванович. – Наказали, мать. Ну, играем, что ль?
Его собеседник посмотрел на разложенные для игры карты, вздохнул и неожиданно предложил:
– Тогда выпьем лучше. Если с рванской малолетки едешь – ясно, какие карты.
Он неторопливо расстегнулся, достал бутылку из внутреннего кармана и стакан с половинкой луковицы – из бокового, плеснул пальца на три и протянул стакан Васину.
– Отдохни, – посоветовал он. – Отдохни малек. Малолетка – дело такое, оно конечно…
Виктор Иванович выпил предложенное, утерся и закусил бледным луковым лепестком.
– В чайник – это ладно, – продолжал путеец. – А вот внутри там с ними толочься… И какие только ведьмы их нарожали.
Он налил молодому, выпил сам и спросил:
– И в звании, небось, понизили?
– Капитаном был, – горестно отвечал Виктор Иванович, размякший от спирта и сочувствия.
Путеец поспешно вылил остатки в стакан, поднес бывшему капитану и сказал:
– Ничего, наверстаешь. Главное, девка у тебя осталась хорошая, вишь, как ждет. Ну, вставай, подъезжаем.
Виктор Иванович попрощался и спустился с подножки на скользкий, присыпанный крупою наст.
Здесь все было по-прежнему; он миновал переезд и побрел по направлению к лагерю, высматривая подходящее место для засады. Путейская выпивка смягчила его сердце и ослабила дух; ему совсем не хотелось напрягаться, прятаться, пугать, убивать.
Не мститель же он какой-нибудь неуловимый, не чечен же, в конце концов.
Напрасно пытался он возродить яркие и волнующие картины воображаемой мести, которыми утешался более года; они распадались, не сложившись, и поверх испуганного и перекошенного лица обидчика наплывали светлые Людкины кудряшки, и кухня ее, и свеча на столе, и прочее, не забытое и сладкое.
Виктор Иванович свернул с дороги и, почти не проваливаясь, пошел по крепкому насту в сторону заброшенного сарая.
Позиция была хороша: единственная дорога просматривалась почти до горизонта.
Виктор Иванович подтащил к дверям полупустой мешок, из которого сыпалась какая-то дрянь, уселся на него и прикрыл дверь.
Прямо перед его глазами оказалась широкая, пальца в полтора, щель; он припал к ней, как танкист перед боем, и убедился, что полностью контролирует
