старых газет.
Войдя в мастерскую, Полина даже подумала, что тут готовятся к ремонту. Но эти обрывки оказались экспонатами!
– Я первый, – художник стукнул себя кулаком в грудь, – стал приклеивать к стенам старые газеты!
Полина хотела возразить, но художник ее опередил:
– В России первый! На Западе-то этого навалом!
Журналист, взглянув на Полину, совсем сник. Понял, что ему так и не улыбнулась заметка о гениальном российском самородке, затюканном чиновниками. А Полина вернулась домой раздосадованная и обозленная. Тут же села на диван и, положив на колени тетрадку, написала заметку о том, как мы догоняем Запад, часто повторяя давно пройденные нашим авангардным искусством в двадцатые годы «зады». Писала и чувствовала, как досада перерождается во что-то другое, как щеки разгораются и самой становится интересно, что же дальше. Тут же набрала заметку на «Эрике». Ее словно что-то подгоняло. Скорее! Но куда нести? Все журналы по искусству закрылись. Какие есть газеты? Кажется, неподалеку расположилась газета, которую она начала читать еще старшеклассницей. Иду! Быстро накинула пальто, которое, как сказала ухоженная дама в поликлинике, ей шло, и зашагала в сторону Костянского переулка (кажется, где-то там?), словно сомнамбула, ничего не понимая и не принимая в расчет. Единственная многоэтажка в переулке остановила ее внимание. Не это ли здание? На вахте сказала, что она автор и несет статью.
– Куда? – поинтересовался добродушный дядечка. Тогда еще не боялись террористов.
– В отдел… искусства, – сказала наобум.
Есть там такой? Со студенческих лет не держала в руках. Вахтер сказал, на какой этаж подняться. Она поднялась не на лифте, а пешком – боялась застрять. Задыхаясь, вошла в какой-то кабинет и спросила, где редактор отдела искусства. Ей ответили, что редактор тут, но вышел. Полина все в том же лихорадочно-сомнамбулическом состоянии вынула из сумки несколько листочков, скрепленных серебристой скрепкой, и сказала, что оставляет статью для редактора. На столе.
– Не хотите подождать? – секретарша любезно-безразлично улыбалась.
Но Полина уже сбегала по лестнице вниз, а потом осторожно шла по обледенелым февральским дорогам. Минут тридцать – все путешествие. Вошла в квартиру и услышала звенящий в ее комнате телефонный звонок. Быстро подбежала. Низкий женский голос (такой низкий, что Полина сначала даже приняла его за мужской) осведомился, не она ли принесла статью об искусстве.
– Да. Это я, – пролепетала Полина, и сердце у нее куда-то укатилось.
– Берем. Мы берем вашу статью, – твердо сказала женщина своим «мужским» голосом, который на самом деле был очень красивого тембра.
И позже Полина оценила все его обертоны. Пожалуй, это было самое быстрое решение, касающееся судьбы Полининых текстов. И главное – самое надежное. Сколько бывало не выполненных редакторских обещаний! Но статью действительно вскоре опубликовали. И в жизнь Полины пробился невероятный и долгожданный лучик – предвестник какого-то возможного ее и общего возрождения…
– Не могу найти этого вашего кафе. И адреса не могу найти. Еду к вам, и вы мне покажете, где это заколдованное кафе. И не возражайте!
Полина и не думала возражать. Но все же странно! Такой взрослый и хорошо говорящий по-русски иностранец, и не может найти кафе. Осталось, вероятно, что-то от прежнего недотепы. Тот был хотя бы занятный. А этот скучный, этот ей не нравился. Но мама ее постоянно спрашивала об Эдди Рознере, живущем в Швейцарии. Возможно, маму сумели бы там вылечить. Вылечить от чего? От жизни? Не лечится эта болезнь! И она, Полина, не собирается в Швейцарию. И не мечтает. Или мечтает иногда в своих невероятных мечтах? Ерунда, это она сочиняет жизнь своим женским персонажам, тем же упитанным медсестрам, которые рады были бы туда укатить от здешних невзгод. Да многие уже и укатили и помогают теперь по дому богатым пожилым дамам или стали хорошими и послушными «русскими женами». Все это не для нее. А что же, что же для нее? Ага, для нее – вот это старое красное платье, которое ей зачем-то приспичило надеть. Очередные глупости, пережитки тихо скончавшейся эстетики, ничего, по сути, не меняющие в ее жизни.
Звонок в дверь. Как быстро, однако, швейцарский турист доехал до них на своей красивой серебристой машине!
Но на пороге стоял уролог. В распахнутом пальто. Полина разглядела голубенькую рубашку под цвет глаз. А он взглянул на ее нарядное красное платье и что-то вдруг почувствовал. Поразительная была у него интуиция! Понял, что она ускользает. Что ждет другого.
– Я к вашей маме, – сказал быстро и невнятно.
И еще раз посмотрел на ее запылавшее от неожиданности, смущения и даже от какого-то непонятного чувства вины лицо и на красное платье. Боже, с какой злостью посмотрел и с какой тоской. С каким отчаянием! Ведь он уже почти убежал от них, от всех них – там были и регистраторша с гардеробщицей, и поликлиника, и его белый халат, и больные, и жена, и детский садик, и ребенок (ни в чем не повинный), там были все они! А тут была одна Полина, и он бежал к ней.
– Проходите, – сказала Полина и пропустила его в прихожую. – Мама вас ждет. Она всегда вас ждет. Каждый день.
Мама и в самом деле каждый день спрашивала у Полины, когда придет этот необыкновенный доктор.
Врач и Полина топтались в прихожей. Полина ждала иностранца, а чего ждал он? Может, хотел что-то ей сказать? Хоть что-то наконец сказать?
Она обернулась к нему. Посмотрела исподлобья. Боже, до чего же он был хорош! Такой высокий, молодой (вероятно, лет на семь ее моложе), светловолосый и еще с ямочкой на подбородке. А глаза светлые, но очень беспокойные, злые, яростные.
И вот совершенно неожиданно Полина увидела себя и его на том чудесном детском лугу, на «второй» территории, где был только клуб и где росло невообразимое количество дикой гвоздики с липкими стеблями и темно-бордовыми головками. Однажды она собирала там огромный букет.
А теперь они вместе шли по этому лугу, причем в Полинином сознании как-то совмещалось прошлое и настоящее, ее тогдашний возраст и возраст теперешний. А доктор был одновременно и юным пареньком лет пятнадцати (она в лагере была тайно влюблена в очень похожего на него младшего брата вожатой, который ее не замечал) и теперешним красавцем, но только не злым и ожесточенным, а веселым, беспечным, дурашливым. Он смешно кувыркался и показывал фокусы, а она хохотала не переставая и совсем не успевала собирать цветы. Но он и это успел и поднес ей огромный букет гвоздик – первый букет в ее жизни. Букет подарил уже взрослый, теперешний Алексей Сергеевич, но только
