себе – ещё пока к себе! – в комнату, и забаррикадироваться там. Накинуть ветровку – и на улицу. Время послеобеденное, пойти к Кострову, хоть какая-то польза. Да, на улицу лучше – там не достанут, но никто не шёл за Филом. Только он сам ходил за всеми.
Надел ветровку. Зашнуровал кеды. Трубка на телефоне повешена криво. В кармане двадцать девять рублей мелочью да от метро два жетона. Время по наручным часам – четырнадцать сорок. Мама всхлипывает на кухне.
Костров жил далеко от школы, даже не на Трайгородской стороне – у метро «Корсаковская», на углу Госпитальной и Грибоедова, в старой девятиэтажке мокро-рыжего цвета у самого лесопарка. Дом этот хорошо было отовсюду видно: похожий на верблюда с двумя горбами чердачных надстроек на кривой спине, он торчал над зеленой гладью. Но Фил не пошёл к Кострову – подумал, да не пошёл. Время – весна, может, Костров вообще на даче с бабушкой своей, где-то за Черемшаной, и что идти к Кострову, и что скажет эта патлатая нечисть. Нечисть, а на метле не летает, и бабушка его в ступе не летает, и не отвезёт его в Англию. Когда она уехала, вчера ли, сегодня ли, улетела в Москву из Самороково, улетела, поезд, автобус повезут её сквозь континент, и паром через Ла-Манш, как и положено по классике, – Гран-тур, или как это у вас, чисторожих, там называется, и не плюнешь вслед ей так, чтобы догнать. Я мог бы бежать быстрее звука, но мой плевок – нет.
В кислом и холодном подъезде он шёл пешком и крадучись, не вызывая лифта и на дверь костровской квартиры не смотря, точно бы та упрекнула его, что пришёл самочинно. С девятого этажа к техническому и выходу на крышу ступеньки щербатые, и на тёмном девятом этаже потолок высокий, как готический свод, его не видно; лифтовая машина сверху замогильно ухает, и эхо отражается мурашками по коже, и щербатые ступеньки, на крышу выход – решётка, но в ней дыра, я знаю. Сказано мудрыми – не суй голову туда, куда зад не пролезет, но пока ещё пролезает, ещё пока, но перестанет скоро, Фил вырос, все говорили, но теперь он поверил. У высокого бортика крыши можно сесть по-турецки, на стекло или на окурок, и медитировать, и там гуляют ветры, но ты так далеко, что…
Я хочу убить тебя, медленно и безо всякого плана, и бить тебя, и резать тебя, растрясти и разорвать твою белую тонкую кожу, и делать с тобою всё, что придёт в голову вдруг, внезапно и безотчетно, я не знаю, что я буду делать с тобой, но ты будешь ещё жива, когда я буду заливать тебя в стекло, и в этом стеклянном гробу, который новая кожа твоя, я выставлю тебя на пороге твоего дома, а потом принесу в школу, и в музыкалку, и даже в Англию свожу на гастроли, чтобы все знали, что бывает с такими, как ты, и любой Фредди Крюгер позавидует ему. А потом я вернусь сюда, и буду сидеть здесь, на замшелом рубероиде, и расплав заката проглотит шпили кафедрального собора на Пасынковой горке, и хребет за ним, и меня, и я, как Терминатор, уйду в то, из чего пришёл. Гелиогабал и Калигула будут завидовать ему, но Гелиогабала убьют, и проволокут крючьями по Риму, бросят в Тибр, а чем Фил хуже – пусть проволокут тоже, но здесь, Тибр мутный, а здесь много чистых речек, я буду лежать в чистой воде, и та сомкнётся надо мной, и я буду видеть небо.
Фил думал о ней, и ненависть по сонным артериям затекала в руки, нагревала кончики пальцев так, что они плавили ногти и друг друга, но за ней не пойдёшь, и не проследишь, она далеко, и магнитуда толчков в грудной клетке упала до нуля, мои сейсмографы молчат, я ненавижу тебя и молчу. Я хочу стоять над могилой твоей и молчу, в моей груди нечему трястись, там лёгкие, кости и, может, всё ещё туляремия, но тебя нет, потому что ты – в Англии. Англия далеко, не в этом мире, и хорошо, что глобуса рядом нет, иначе бы Фил усомнился в этом. Англия далеко, там королева, Бэкхем и Гарри Поттер, а здесь метро «Корсаковская» и рубероид в грязном мху, тебя нет здесь и не догнать, гражданские сумерки, можно читать без света, но читать нечего.
На другой день – вот, опять можно так сказать – на другой день – мама снова устроила семейный совет. Собственно, совет, Земский собор, суд ли Шемякин – всё едино, она говорила, и отец молчал, на угловом диване забившись в угол, и пыльное старое окно струится над плечами его зелёным.
– В общем, так. – У неё всё всегда было «так», а не «иначе». – Филипп, ты летом пойдёшь работать, пока каникулы. Ты меня понял?
А чего тут непонятного? Назначить вместе со смертной казнью ещё и каторгу – самое оно, очень по-нашему. Чего уж тут непонятного. Но Фил молчал. Можно было голову повесить, покаянно, но он смотрел – не на мать, на отца, тот кивал длинным носом и трогал себя за залысину. Нет, папа, на этой клумбе ничего не вырастет.
– Ты тётю Марину помнишь? Соседку нашу?
– Помню… Это которая на тот берег переехала?
– Так вот. У неё сейчас бизнес, цветочный магазин. Я с ней созвонилась – пойдешь туда, на полдня – с девяти до часу, товар разгрузить, расставить, прибраться.
Пойду, мама, пойду. Меня вот туляремия не берёт, а ты мне цветочный магазин.
– А зарплата?
– А что зарплата?
– Зарплата сколько?
– Она говорит – семьдесят в день. Что ты про деньги сразу?
– Ну так, интересно, сколько заработаю.
– Ты вот всегда не о том думаешь, только про свою выгоду. Ты летом ничем не занят, поэтому поработать тебе будет кстати.
– Ну да, – отец хихикнул, – труд из обезьяны человека сделал.
– …так вот, – продолжала мама, опираясь на кухонный стол, руки на груди сложив, – может, и из него сделает. Ты, Филипп, воспитанию не поддаёшься, понимаешь? Ты нас всех на позорище выставил, ты девочке хорошей жизнь испортил, её на позорище выставил. Ты понимаешь, что ты ей жизнь сломать мог? Ты вообще знаешь, как это всё на психику влияет, для девочки тем более? Ты понимаешь, что это всё ты наделал?..
Фил понимал, Фил молчал. Это старо, это проверено – молчи, и она замолчит тоже. Она не может говорить в пустоту,
