свои замарывать в сырой еде или ноги утомлять. Хлопнув стакан для успокоения нервной системы, расшатанной нами, долбоебами, он ушел к ручью рыбачить.
Вернулся минут через двадцать и приказал подать ему редиску. Хлопнул еще стакан.
– Ну что, – поинтересовался зам, – не клюет?
– Кто не клюет?
– Ну рыба, кто.
– А как она может клевать, если у нее нет клюва? А? – И доктор захрустел редиской.
– А как ты ловил? – уточнил «комсомолец».
– Ну как. Крючок закинул и ждал сидел.
– Это же спиннинг, Вова! Надо бросать и наматывать, бросать и наматывать!
– Нечего делать мне! Я и на работе достаточно устаю, чтоб еще и на рыбалке уставать, а наматывать мне жена не разрешает.
– Может, подстрелишь нам кого?
– А кого?
– Ну на мясо.
– А вы какого хотите? Нежного и мягкого или красного и жилистого? Кого мне вам подстрелить? Трюмного Андрея, например, или штурманского Славика?
– Так, забрать у него ружье! – приказал командир, – И, Вова, почему ты пьешь, когда все терпят?
– Очевидно, потому, что именно я терпеть уже не могу! У вас-то в компании я, а у меня – наоборот. Вы.
И запил редиску еще половиной стакана.
– А настойку ты почему мою хлещешь? – Зам думал, что для того, чтобы «шило» превратилось в благородный напиток, в него достаточно положить лимон и назвать «настойкой».
– А в походе все общее. Я там, кстати, у вас семужку в сумке видал, будьте так любезны!
– Ты бы вот, пока суть да дело, лекцию нам какую прочитал, – прижал свою сумку к груди зам, – о пользе там чего-нибудь или, наоборот, о вреде, например, алкоголизма.
– А алкоголизм вреден? – удивился доктор.
– Ну так ты нам и скажи.
– В алкоголизме, ребята, главное – не пить больше своего доктора, вот что я вам скажу.
И снова налил себе.
– А если, например, доктор непьющий?
– Чур меня, чур! – осенил себя доктор стаканом, не расплескав ни капли. – Если доктор не пьет, то следует задуматься, а доктор ли он вообще! Горькая редиска у вас какая-то.
– О! Наливают уже! – вернулся от костра минер, который за грибами идти поленился и прятался среди механиков.
– Нет, Владик, не наливают еще, это доктор вразнос пошел, – вздохнул командир. – Опять.
И не сказать, что доктор был пьяницей, нет, но разносы у него случались, да. Ну не можешь же ты все время ходить хмурым? Какая нервная система способна это выдержать, чтоб вот все время и не улыбаться, не смеяться над пусть избитыми, зато в тему шутками за офицерским столом и над своим тяжелым, но чрезвычайно почетном положением? Понятно же, что если ты все время хмур, то периодически тебе придется сбрасывать аварийную защиту – иначе хана.
Допив настойку зама, доктор нашел у кого-то коньяк и принялся сокрушаться, что жизнь проходит и вот ему уже почти тридцатник, а он еще ни разу не ехал в закат на мотоцикле, ни разу не скакал на лошади вдоль приливных волн и не кружил себе голову отсутствием кислорода в горах. Только вот с принцессой ему и повезло… Хотя что значит повезло? Это самого его заслуга, понятно же: сам искал, сам ухаживал, а теперь сам и терпит. Ну и ладно, с нами тоже, хотя не то чтобы прямо повезло, но ведь могло бы и хуже быть, намного хуже. И хотя бы поэтому можно считать, что пусть уж – повезло.
К концу коньяка вернулись поисковые группы и с удовольствием расселись вокруг доктора послушать. Уже щекотало ноздри запахом жареного мяса, и все потихоньку хрустели огурцами и брызгались помидорами.
– Ну что вы уставились, налейте, а то в горле пересохло, – приказал обществу доктор.
Командир махнул рукой – мол, чего уж теперь! И все налили по первой себе и примерно шестнадцатую доктору.
– Ну, за природу! – рявкнул тост старпом.
– И за грибы, – добавил командир.
– Ой, да что начинается! Наберем на обратном пути!
– Э, – заорали от костра механики, – а нас позвать!
– Вам нельзя, – крикнул им в ответ старпом, – вы на работе еще!
– Ну ладно, – пожали плечами механики и втихаря налили себе по пятой из припасенного с собой.
Остальное общество заботливо сложило под докторову спину вещи, потому как сидеть ровно он уже не мог, а спины его было жалко. «Что мозг! – бывало, говорил сам доктор. – Штука полезная, но и источник многих печалей. А не будь его, так и горя бы не было. А вот спина! Спина, братцы, дело особенное и, наравне с суставами, беречь следует в первую очередь именно ее!» Вот и берегли.
– Ребята! – бухтел, как раненый буксир, доктор. – Ребята, какие же вы молодцы, а! Я же люблю вас, несмотря на то, что некоторых даже ненавижу… Ну вот как я без вас, когда придет пора, а? А вы без меня? Как? Небось, нового себе доктора найдете, молодого да доброго, а не то что я. Да? Признавайтесь же! Признавайтесь немедленно!
И все его утешали, что вот ну как ты можешь про нас такое говорить, Вова? Будем, конечно, без тебя страдать, как чибисы без степи, а нового возьмем только из необходимости, но вот именно тебя-то в сердцах своих поселим навечно. Вот те крест.
– Ай, да врете вы все, успокаиваете! Рожи-то, рожи ваши правду говорят. Минер, покажи рожу коллективу! Вот, видите – какое там в сердце, кроме карьерного роста, может быть? Высокое что-нибудь? Доктор? Да какое там! Вот не буду переводиться в Питер… ну его… жена не поймет, но привыкнет. А я с вами тут… прикипел уже… только строго за дело возьмусь… от души, а то приняли моду тут… распустил я вас от любви!
– Доктор, а ничего, что я тут стою? – уточнил командир.
– Ничо, тащ командир, стойте! Прививки у меня все… медкомиссии… флюэра… флю… как там… флюорографии и эти… анализы! Анализы, ребята! Да что анализы! Посев! Все как положено! Плесните, ну-ка, а то сами вон пьете, а доктор пустым стаканом у вас машет – стыдобища!
Плеснули еще. Видели, что доктор засыпает, стояли и слушали, поддакивали, улыбались и ждали, несмотря на то, что мясо стыло: доктору подсовывали, чтоб закусил, а сами ждали – не в первый же раз.
– Я знаю, меня ты не ждешь, – прожевал губами доктор, – и писем моих не читаешь!
И уснул.
– А с кем это он сейчас, интересно? – спросил зам.
– Это он пел, – удивился такой непрозорливости зама командир.
– Ну… он же говорил?
– А тем не менее – пел. Давайте поляну в сторону отнесем – пусть спит.
Уложили доктора на мох, под голову
