хочешь.
– Это хорошо или плохо?
– Думаю, хорошо, – сказал отец, густо намазывая маслом половинку булочки. Поверх масла он положил ломтик лосося. – А скажи, что ты сделала с шампунем?
Я не поняла, что он имеет в виду.
– А что с ним?
– Во флакон налита вода.
– Ах, это, – сказала я и сунула в рот очищенное яйцо. Оно было вкусное. Мне уже давно хотелось яйцо, сваренное вкрутую. – Это я растягивала остаток.
– А зачем?
– Чтобы хватило подольше.
– Вы всегда так делали? – спросил он.
– Конечно, – сказала я. – Так хватает флакона на неделю дольше.
Отец спросил, какие ещё хитрости я знаю, и я ему много чего объяснила. Я рассказала ему про полку с продуктами, срок годности которых истёк вчера, я рассказала, сколько воды и электричества можно сэкономить, если всякий раз наливать в кипятильник ровно столько, сколько тебе действительно требуется; что хорошие платья мы бережём для выхода, и что сдавать плазму можно гораздо чаще, чем кровь.
Рассказывая всё это, я наблюдала за отцом. Я не хотела пропустить гордость в его глазах. Но то была не гордость. И когда я закончила, он молчал вместо того, чтобы аплодировать.
– Что не так? – спросила я.
– Мне очень грустно, – сказал отец. – Что вам пришлось так жить.
Он сказал это так, будто вся наша жизнь была одной плохой шуткой. Кровь бросилась мне в лицо. Я хотела что-нибудь возразить, но не знала что. Я открыла рот, но оттуда исходило лишь моё прерывистое дыхание. Вероятно, я выглядела как глупая рыба. Я снова закрыла рот и плотно стиснула зубы. И вскочила.
– Билли! – крикнул отец, но я была уже в прихожей. Я хлопнула дверью за собой и побежала. Сперва в сторону садового домика, но потом свернула к конюшне.
Лошади меня игнорировали. Они топтались на месте, жевали и смотрели непонятно куда, мимо меня. Сперва я их ответно игнорировала, но потом всё же подошла к одному из боксов.
– Привет, Лаки, – сказала я и протянула руку. Конь коротко вскинул голову, а потом продолжил есть, как будто я была пустым местом. – Ну ты и невоспитанный, – сказала я. – А ведь я чистила твоё стойло. Ты помнишь?
– Он тебя наверняка помнит, – услышала я голос у себя за спиной и повернулась. Там стоял отец.
– Тогда почему он делает вид, будто меня здесь вообще нет?
– Он чувствует твой гнев.
– Но я совсем не сержусь, – сказала я.
– Не оставайся здесь надолго. Замёрзнешь без куртки.
И отец повернулся и ушёл.
Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Потом приложила одну руку к сердцу, вторую к животу и вздохнула с закрытыми глазами. Когда я их снова открыла, я смотрела в пару глаз всего в нескольких сантиметрах от себя. Конь подошёл прямо к двери. У него были самые длинные ресницы, какие я только видела. Я осторожно приблизилась к его морде, и он не отпрянул. Морда была тёплая, мягкая и бархатистая.
Отец всё ещё сидел за завтраком и читал газету. Увидев меня, он встал.
– Всегда ведь живёшь только свою собственную жизнь, – сказал он, наливая воды в чайник.
– У нас была хорошая жизнь, – сказала я, особо подчеркнув слово «хорошая».
– Да, – сказал отец. – У твоей матери, может, было не так много денег, зато была фантазия.
Отец уместил всю нашу жизнь в одну эту фразу. И на сей раз она ощущалась как правильная.
Мысленно я взяла в руки ластик. И просто стёрла предыдущую сцену. Отдельные слова исчезли. Потом обе фразы. И наконец весь листок был снова чистый.
– Ты позвонишь потом своей бабушке? – спросил отец, ставя передо мной чашку.
– Но я её терпеть не могу, – сказала я.
– Всё равно она должна знать, где ты и как у тебя дела, – сказал он. – Она, несмотря ни на что, твоя бабушка. – И потом, взглянув на моё лицо: – Да, она с особенностями. Но у каждого своя история.
– Что ты имеешь в виду?
– Я хочу сказать, что у каждого есть свои причины вести себя определённым образом.
– Ладно, позвоню, но разве от этого станет лучше?
– Да, – сказал отец. – Я так считаю.
Я нарочно пила очень медленно. Потом помогала убирать со стола. И мыла посуду. Мыла тоже в замедленном темпе. Но даже так, это когда-нибудь кончается.
И потом я во второй раз держала в руках телефонную трубку. Но моя бабушка не ответила. Выждав три гудка, я хотела отключиться. Мне не хотелось оставлять сообщение на автоответчике. Но отец отрицательно помотал головой. И я продолжала ждать.
– У меня уже рука устала, – пожаловалась я.
– Видимо, её дома нет, – предположил отец.
– Может, она вернулась в Венгрию.
– Мы потом попробуем ещё раз. А сейчас пока давай сходим к Свантье.
Но потом отец больше не вспоминал, что я должна позвонить бабушке, а я, конечно, ему не напоминала. Только много дней спустя он про это снова вспомнил. И когда потом я действительно дозвонилась до бабушки, всё было по-другому.
Свантье выглядела очень молодо, но у неё было уже трое детей. Они были ещё маленькие и бегали по магазину. Когда мы вошли, Свантье как раз убирала упавшие товары на полки. Она продавала не только одежду, но и книги, почтовые открытки, мягкие игрушки и прочий хлам.
– Привет, Людгер, – поздоровалась Свантье. – Давно не виделись.
Потом она оглядела меня. Глаза у неё были живые, и всё в ней пребывало в движении. Она провела рукой по волосам:
– Кого это ты привёл?
Отец не сказал: «Это моя дочь». Только:
– Это Билли. Ей нужна кое-какая одежда.
Свантье принесла мне в примерочную целую кучу тряпок.
– Ты надолго к нам? – спросила она.
– Будет видно, – сказала я.
Свантье не стала приставать с расспросами. Наверняка у неё уже была наготове собственная интерпретация того, что касалось меня.
Отец однажды сказал:
– Здесь люди знают о тебе всё ещё раньше, чем ты сам это узнаешь.
Теперь мне было ясно, что это означало. Кто-нибудь из деревни постоянно сидит у тебя в гостиной и подслушивает все твои разговоры.
В итоге мы покинули магазин с двумя пуловерами, ветровкой и тремя брюками. Я не знала, зачем мне сразу трое брюк, но отец настоял, и я не сопротивлялась.
42
Я была на острове уже почти две недели. А когда у тебя много свободного времени, то две недели ощущаются как половина жизни.
Мы с отцом не говорили о том, что будет дальше. Время просто шло. Разумеется, я постоянно боялась,
