быть индейцем. Стал бледнолицым. И не читаю больше. Как отрезало.
– Это всякие девочки-отличницы любят поганые. Да ладно уж про индейцев. – Господи святый, но он же дурак – кому в голову пришло бы читать про индейцев, двадцатый век был на исходе, – так всякую классику. Тоска смертная. Подумать сами не дадут.
Что-то за спиною моею треснуло, точно било в спину, что и тогда я не мог смолчать, и сказал. Кто о чём, а вшивый о бане. Но его Ардатов не понял:
– Так девчонки умнее – они же раньше взрослеют. Нам вон и в школе так говорят. У пацанов вечно двойки одни. У них вон и сиськи растут, и волосня там разная. Но мы их потом обгоняем, это я тоже читал.
И Филу хотелось ударить его, тщедушного, бледнолицего, ничтожного, как сам он, как мироздание само, за глазами закрытыми его волокли, как половую тряпку, и руки расслаблялись, сопротивляться влечению тяжело и не надо лучше. И я находил повод не бить его – не глумиться же над глупыми, которые не понимают главного и не поймут. Сиськи, письки, херня какая-то. Я ходил вдоль улиц на ту сторону и по этой, и с алюминиевых витрин на меня смотрели неживые женщины в неживых журналах с ненастоящими грудями и руками, прикрывающими пах, но Фила не влекло смотреть туда, как влекло по полу или смотреть на тебя. Снова чей-то взгляд, чьё-то мнение. Анатомический атлас мог говорить ему правду, и говорил, и я брал этой правды сполна. Если бы его взгляд мог сжигать, от книги не осталось бы и следа. Ардатов ждал, помню я.
– А при чём тут мозги? Наоборот всё – вся энергия роста, гормоны там, эндокринные дела, всё уходит в физический рост. А пацаны сильнее умом, понимаешь?
Интеллект, – он придумал тогда вдруг, что говорить, чтобы защититься от правды, и много раз я ещё сделаю так, – воля, анализ, мышление. У пацанов на это в теле остаётся больше энергии.
– Так они же и едят больше, если растут быстрее. Вот тебе и энергия, Фил. Не, я серьёзно. Нам так говорили. Что психически они тоже старше.
– Отвечаешь?
– Отвечаю.
И я – звяк – попал.
– Отвечают только шлюхи перед судом.
– Атвечают только шлюхи, а Отвечают все нормальные люди.
Ардатов взял кусок побольше и тоже попал.
И вспомнился – кто знает, почему он вспомнился мне тем летом, что было за тем чёрным мартом, что я висел на заборе, приговор не был ещё исполнен, и я засыпал, и вспоминал его, потому что не мог вспомнить того, что должен был вспоминать и просить о том, о чём должен был. Вспоминаю – потом – кольнуло, стыдом, иглою его, стыдом и позором – вспоминаю, она, ей, о ней. И перед тем как заснуть, как я уйду туда, откуда уж возврата нету, туда, откуда никогда не вернусь, и никогда, никогда тебя не увижу – приснись, приснись мне, пожалуйста, хотя бы раз. Потом пройдёт время – я выживу, и тебя забуду, и имя твое забуду, пройдёт время, всему своё время, но сейчас приснись, приснись мне, пожалуйста.
Но она ему так и не приснилась.
Часть 2
(Заметки о несущественном)
Глава XII
Кабинет триста семь, кабинет географии, встретил Фила гробовым молчанием. Там было холодно, но душно; девятый «А», человек тридцать пять, осматривал Фила молча, но злобно; он походил на растёкшегося по помещению паука, или раздавленного упавшим небом Аргуса, или ещё что-нибудь многоглазое, но единое.
Командовала этим странным созданием худая, высокая, белокурая, коротко стриженная женщина лет сорока – Татьяна Васильевна вроде, так мне сказали. Он посмотрел внимательнее – нет, не командовала, научилась балансировать, утихомиривать и не лезть, когда не надо, как опытный дрессировщик.
– Ребята, – сказала она негромко и для такой комплекции низко, – с нами будет учиться ещё один мальчик, Филипп Дмитриевский. Он к нам перевёлся из третьей школы…
«Вот и всё, – подумал Фил, – теперь с говном съедят. Зря она про школу упомянула». Он, правда, пытался искать хорошее, как учили – переведись он, например, в Жостерово или хотя бы дальше на окраину, в какой-нибудь Агрогородок, в тамошних школах его бы, пожалуй, убили в коридоре. А эти ничего, только смотрят. Ну да он не червонец, чтобы всем нравиться.
Но их лица ничего не выражали. Может, они просто не слышали здесь про третью школу и то, что она такое. Оно и к лучшему.
– …Филипп, я надеюсь, что тебе у нас понравится учиться. У нас хороший класс, в нём добрые ребята. Садись на свободное место…
Это было проще сказать, чем сделать. Свободное место нашлось в дальнем углу, у окна, на шестой парте, возле какого-то гоповатого грязно-серого пацана, похожего на цыгана. Но не в том была проблема: прямо перед ним сидели два здоровенных амбала, килограмм по девяносто каждый, из-за которых ничего не было видно. Впрочем, может, на всё это и не стоило смотреть. Фил закрыл глаза, попытался что-нибудь себе представить и понял, что ничего не хочет представлять.
Цыганёнок стрелял на Фила глазами, почёсывал серыми пальцами под грязным свитером, и его взгляд пачкал Фила. Изнутри нехорошо потряхивало, но Фил, напрягая лицевые мышцы, старался не выказывать раздражения; в этом гадюшнике цыгане могли и не быть главной проблемой. Он вертел головой, оглядывая класс, насколько позволяли амбалы, и старался вычислить все возможные опасности. Вот дитя гор в пародии на кожан, с орлиным носом и козлиной бородкой, вот смуглое чучело в прыщах, здоровое, но патлатое, наверняка какой-нибудь колхозный панк местного разлива, вот ещё пара гопников поплоше. Вот ещё один, примажоренный чуток. Вот здешняя жертва травли, такая же жалкая, как везде, как я сам, он я. А вон там, на третьем ряду, на первой парте, считай, по диагонали, – тощая, нищенски одетая в толстых очках. Она не была на неё похожа – но её и не вспомнить мне после больницы, как отрезало, – но было что-то невыразимо, неизъяснимо общее; может, странная осанка, с наклоном правого плеча, может, железная хватка ручки, может, общее грустно-настороженное выражение. Кто знает?
От этого Филу стало как-то не по себе. Стоило убегать от одних девочек-отличниц, чтобы попасть на съедение другим. Ту он хотя бы любил, а эту сможет только ненавидеть, если он вообще хоть что-то ещё может. А эта – отличница, я точно знаю, я запах чувствую, я по движению ветра в волосах
