и молчали. Единственная проблема – необходимость жениться. Вот это меня не прельщает.
Маргарет улыбнулась. В руках она держала пять тонких листочков мятой бумаги, разглаживая их пальцами, словно в надежде, что складки исчезнут. Она посмотрела на первый листок, на строки наклонного почерка, тянущиеся по странице; этот почерк будто пришел из прежнего, уже утраченного мира, где не существовало пишущих машинок и дешевой газетной бумаги. Буквы вились, как паутинка, нетвердая рука писавшего дрожала. Большинство строк были зачеркнуты, хотя и не настолько густо, чтобы нельзя было разобрать слова. Едва ли автор хотел скрыть написанное, подумала Маргарет, скорее, он репетировал то, что хотел сказать. Она перечитала зачеркнутые строки.
Давным-давно я дал себе обещание.
Когда тебе было шесть лет, я обещал
Прежде чем я умру
Десять лет назад, когда тебе было шесть Когда тебе было шесть, я поклялся пообещал
Много лет назад я обещал поклялся, что на твое шестнадцатилетие я расскажу открою
Только две строки уцелели в этих дебрях вымаранных фраз:
Моему дорогому Адаму
и
Я всегда хотел такого сына, как ты.
Остальные четыре листа были пусты, но льнули к первому с таким, как показалось Маргарет, отчаянием, будто тоже хотели быть заполненными перечеркнутыми словами.
Когда медсестра по имени Чантик дала ей эти скомканные бумажки, она позволила себе надежду: вдруг эта осязаемая связь с Карлом означает, что он все еще жив, все еще ждет, когда она найдет его? Никогда не знаешь, что преподнесет тебе жизнь. Всегда готовься к сюрпризам. Маргарет пыталась вспомнить те времена, когда одно лишь повторение этих фраз могло подбодрить ее, когда она могла убедить себя, что нет ничего непоправимого, – те времена, когда, ступив на верный путь, она могла силой воли обернуть все как надо, превратить безнадежную ситуацию хотя бы в приемлемую. Эту слепую уверенность юности она испытывала вроде бы не так давно, но теперь утратила ее – и знала, что утратила навсегда. Хуже того, на место уверенности пришло обостренное здравомыслие, которое теперь говорило ей, что она больше никогда не увидит Карла.
– Ты прав, Мик, – сказала она, – нам просто нужно найти Адама, отвезти его обратно на Пердо и убедиться, что с ним все будет хорошо. Если Карла там нет, мы найдем Адаму другой дом. Может быть… – она сделала паузу, – может быть, он бы поселился со мной.
– Кажется, он тебе очень нравится. Я никогда не видел, чтобы ты вела себя настолько по-матерински.
– Терпеть не могу это слово, – фыркнула она. – Ты посмотри на меня. Я не смогу быть мамочкой, даже если очень постараюсь. Но в Адаме есть что-то близкое мне – не знаю, что именно, но просто я как будто представляю, что творится у него в голове.
– Поживем – увидим. Может, мы еще найдем его отца и полюбуемся на счастливое семейное воссоединение.
Маргарет отвернулась. Шоссе перед ними ныряло вниз и плавно изгибалось, открывая вид на трущобы, жестяные крыши сливались в целую равнину изъеденного ржавчиной металла.
– Думаю, нам нужно готовиться к худшему, Мик. У меня такое чувство, что Карл не вернется.
У главных ворот университета собралась толпа студентов. В последние месяцы там почти каждый день толклись разрозненные группы протестующих, иногда насчитывавшие человек пять-шесть, а иногда и сто, причем не-студентов там зачастую было больше, чем студентов. Маргарет никогда не понимала, против чего они протестуют («В сегодняшней Индонезии есть против чего протестовать», – сказал однажды Дин, и не то чтобы это прозвучало невзначай). Иногда они выступали против неодиктаторов (имея в виду своих преподавателей), иногда против Америки и Великобритании, иногда против коррумпированных политиков, но чаще всего – против Малайзии. Со-кру-шим Ма-лай-зи-ю, – скандировали протестующие так монотонно, словно скучно было даже им самим. На этот раз, однако, толпа была внушительная, человек двести, если не больше, и относительно спокойная. Это зрелище встревожило Маргарет куда больше, чем если бы она увидела обычный сброд, который компенсировал громким шумом отсутствие серьезных намерений. Сегодняшнее собрание было совсем другим: на трибуне стояла молодая женщина и что-то оживленно рассказывала через громкоговоритель, причем это был не поток невразумительной злобы, а, как показалось Маргарет, нечто вроде длинной лекции. В том, как слушатели сплоченно вскидывали кулаки, приветствуя каждое повышение голоса оратора, чувствовалась целеустремленность, какую Маргарет редко наблюдала на студенческих протестах. Сквозь ровный гул голосов и треск громкоговорителя она различила отдельные слова: «…и поэтому становится порочным, прогнивает насквозь». Голос женщины звучал выразительно и четко, каждое слово было идеально выверено, как торжественная речь в пьесе для ленонга[44]. Маргарет напрягла слух, чтобы услышать больше, но все потонуло в свисте и хоре радостных возгласов.
– Видишь Дина? – спросил Мик, притормаживая и объезжая демонстрантов с краю.
– Нет, – ответила Маргарет. – Конечно, он может быть в толпе, но среди тех ребят, которые стоят у трибуны, его точно нет. Это члены студенческого совета. Давай объедем сзади. Дальше есть еще одни ворота, где никого не будет, и мы сможем оставить машину. Не думаю, что стоит лезть в гущу толпы.
– Согласен. Студенты – самые опасные люди в наши дни.
Маргарет оглянулась на молодую женщину, которая только что закончила свою речь. Спускаясь с трибуны под бурные аплодисменты, она пожимала руку худому длинноволосому парню.
– Она похожа на главную, – сказала Маргарет. – Вот с кем нам нужно поговорить.
Они вышли из машины и зашагали через бадминтонные площадки; гладкий бетон треснул там, где корни деревьев медленно пробивались на поверхность. В конце жаркого сезона раскидистые акации сбрасывали листья, рассыпая свое рыжеватое конфетти по тенистой площадке. На земле валялись и клочки бумаги – сотни листовок с сотнями разных призывов. Студенты раздавали их каждый день, но Маргарет сомневалась, что кто-то их читает; они были втоптаны в грязь и выгорели на солнце добела. Некоторые дорожки, проходившие под стенами аудиторий, были усеяны осколками, а в окнах-жалюзи отсутствовали фрагменты стекол. Не так давно из окна собственного кабинета Маргарет видела, как кто-то из студентов вытащил такой кусок окна и ударил другого по голове. Спокойно подошел к своему противнику сзади, поднял стеклянный прямоугольник и разбил его о чужую макушку. Стекло рассыпалось, как тончайший хрупкий гипс, взорвалось миллионом крошечных осколков, поймавших солнечный свет, искры вспыхнули, точно фейерверки, которые зажигаются на одно волшебное мгновение и внезапно гаснут, оставляя после себя пустоту.
Они слышали скрип стульев по шершавому полу, далекий голос, что-то резко и настоятельно говорящий в микрофон, пение в актовом зале, гитарный перебор, внезапный дружный свист –
