все это были обычные для университета звуки, и тем не менее здесь царило непривычное спокойствие. Маргарет и Мик направились к кабинету Маргарет, обходя импровизированную баррикаду из столов и стульев с приколотым к ней листком бумаги. ДАЛЬШЕ ТОЛЬКО РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ, – возвещала надпись, выведенная дрожащим почерком; баррикада напоминала детский домик на дереве, свалившийся на землю.
– Странно, – сказала Маргарет, подойдя к двери. – Не могу открыть. Ключ не поворачивается – похоже, замок заклинило.
Мик завозился с ключом, одновременно дергая ручку. Он оперся плечом о дверь, налег на нее всем весом. Маргарет заметила, как сильно он раздался вширь. Он всегда отличался крепким телосложением, даже в юности, но теперь стал по-настоящему тучным. Его руки, впрочем, работали с деликатностью, не соответствовавшей грузности фигуры.
– Кто-то подпортил замок. Не волнуйся, он поддастся, штука очень хлипкая. Да он и не совсем сломан. – Мик потянул дверь на себя и легким поворотом ключа открыл ее.
Стол Маргарет выглядел точно таким же, каким она его оставила три дня назад. Она села в кресло и оглядела груды бумаг и книг: все в порядке. Здесь же она хранила и записки от студентов, и политические листовки. Она инстинктивно потянулась к нижнему правому ящику, прямо под коленом, нашла ключ, спрятанный в тонком выступе на нижней стороне тумбы, и, открыв ящик, с облегчением увидела папку светло-желтого цвета, которая лежала там много лет, с надписью «Чамбули: родство и взаимопонимание в Северной Папуа – Новой Гвинее». Ее паспорт тоже был на прежнем месте, между папкой и стенкой ящика, приоткрытый как раз настолько, чтобы были видны вложенные внутрь долларовые купюры. С тех пор как она в последний раз видела эти вещи, прошло много времени; они казались чужими, ненастоящими, принадлежащими кому-то другому. Она подумала, не взять ли их с собой. Но потом закрыла ящик, снова заперла его и вернула ключ в тайник. Почему-то эти вещи – которые, по сути, представляли собой всего лишь бумаги – казались в большей безопасности именно здесь, где всегда и были. Несмотря на беспорядки, Маргарет доверяла кабинету и университету больше, чем собственному дому.
Стол Дина, однако, был совершенно пуст. На низких полках за ним не было ничего, если не считать извилистую вереницу муравьев, текущих в крошечную трещинку в стене. Маргарет вспомнилась кровать умершего отца в доме престарелых. Она тогда опоздала на полдня, и к тому времени кровать уже выглядела призрачной, лишившейся белья, а с ним и жизни, комнату очистили от содержимого, разложив его по нескольким коробкам. Такая же молчаливая пустота царила и на столе Дина, с трудом верилось, что кто-то работал здесь еще несколько дней назад. Мик порылся в ящиках, но нашел только кусочки веревки и несколько резинок.
– Не-а, никаких зацепок, – сказал он, проводя рукой под столом, – совершенно чисто. Даже никаких вырезок из порножурналов снизу не наклеено. Это вообще нормально, что люди вот так исчезают?
– Студенты часто пропадают без предупреждения. Сегодня они здесь, спорят с тобой о том, хороший ли Брежнев, а на следующий день их уже нет. Иногда их убивают во время беспорядков или сбивает грузовик, иногда они просто сдаются. Чаще всего у них кончаются деньги и им слишком стыдно показываться друзьям, поэтому они исчезают. Но чтобы исчезали преподаватели – это уже необычно. Как правило, есть хоть какие-то намеки. А такой человек, как Дин… он не из тех, кто способен отступить без боя.
– Может быть, намеки и были, а ты их просто не заметила.
– Ты не понимаешь, Мик, – он талантливый. И амбициозный. В чем именно заключаются его амбиции, я не скажу наверняка, но он бы не стал вот так все бросать. Пусть он был не самый приятный человек, но он был умный. У него было будущее. Возможно, его уволили, но, опять же, это не произошло бы так внезапно – и я бы обязательно знала об этом.
– А у кого вообще есть будущее в этой стране? – спросил Мик, когда они вышли из кабинета и направились во двор.
Маргарет не могла понять, шутит он или нет.
– Нам нужно поговорить с членами студенческого совета, – сказала она. – Они должны знать, где Дин, – все они коммунисты кто в большей, кто в меньшей степени, хоть некоторые и не признаются. Я уже запуталась во всех этих фракциях и подозреваю, что они и сами не понимают, что происходит. У них там что-то чудовищное творится: массовые драки, швыряние стульями на заседаниях, угрозы убийством – вот такие культурные студенческие дебаты. Недавно парню из одной исламской группы повесили мертвую кошку на руль велосипеда. Он рассказал мне, что кто-то еще и бросил камень в окно его комнаты, – боже, как он перепугался, бедняга. Похоже, радикально настроенные коммунисты в совете хотели, чтобы он поддержал их в голосовании по какому-то вопросу или пошел с ними на демонстрацию, а он засомневался. Беда в том, что я не знаю, к какому крылу принадлежит Дин. Думаю, он старается держаться вне политики – насколько это сейчас возможно.
Они направились к главным воротам, где по-прежнему толпились протестующие. Оттуда доносилось монотонное скандирование, все повторяли одно и то же слово, и Маргарет послышалось что-то вроде но-со-рог – а возможно, это было чье-то имя. Когда-то она понимала эти незамысловатые шутки, сатирические отсылки к событиям повседневной жизни, но теперь уже не могла уловить смысл происходящего. Она посмотрела на Мика, который спокойно шел рядом, стараясь не забегать вперед и словно ожидая, что дорогу будет показывать она.
– Они так взбудоражены, – сказал он.
– Это всего лишь студенты, – ответила Маргарет, немного успокаиваясь при звуке собственного голоса.
Какая глупость, подумала она. Она боится приближаться к группе студентов с транспарантами и дурацкими полосками ткани на лбу. Она ведь даже узнала некоторых из них – вот тому, который машет палкой, она давала частные уроки английского и учила его говорить «Добрый день, как поживаете?». Он не опасен. Никто из них не опасен. И тем не менее воспоминания о вчерашнем бунте были еще свежи в ее памяти. Белизна ее кожи так выделялась в море смуглых тел, что она впервые в жизни почувствовала себя чужой в этой стране – абсолютно, бесповоротно чужой; полная беспомощность, зависимость от Билла, от других людей, от случая – она снова ощущала все это, и ей было страшно.
Они остановились в узком коридоре за бетонной лестничной клеткой, скрывавшей их от посторонних глаз.
– Хороший материал получится, правда? – сказал Мик, смеясь. – Наконец-то я настоящий иностранный корреспондент в опасной зоне.
– Давай не будем увлекаться. Это
