покачала головой, волосы мазнули по щеке, и она вдруг показалась совсем юной.
– Я не знаю, где он. Я бы сказала вам, если бы знала. Я вижу, что он очень важен для вас.
– У вас нет даже предположений? – спросил Мик. – Пожалуйста, попробуйте вспомнить. Он не упоминал о том, куда собирается, каковы его ближайшие планы?
Зет нахмурилась еще больше и покачала головой:
– Нет, извините. Я правда должна идти. Я очень опаздываю. До свидания. – Она сделала несколько быстрых шагов и снова обернулась. – Просто для справки, – добавила она, – у нас с Дином никогда не было таких отношений. У меня нет времени на глупые интрижки.
– Вы молоды, – сказала Маргарет. – У всех молодых людей есть время на глупые интрижки.
– У меня есть дела поважнее любовных похождений, – ответила Зет с легкой улыбкой. Она повернулась и быстро зашагала прочь, а дойдя до конца тенистой дорожки, перешла на бег, поднимая пыль в мутном свете послеполуденного солнца.
21
Мастерская была небольшая, но светлая и чистая, пристроенная к дому с видом на речную долину. Одна стена почти полностью отсутствовала, так что открывался обзор на ущелье, круто спускающееся к чистой темной воде. Вдали холмы соединялись в волнистую гряду, поросшую бамбуком. На этом фоне Карл соорудил подиум, и теперь на хлипком деревянном возвышении позировала его натурщица. Это была хмурая девушка лет восемнадцати-девятнадцати, которая сидела, поджав под себя ноги, и лениво чертила указательным пальцем невидимые круги на полу.
– Ну как? Нравится? – спросил Карл, не глядя на Маргарет.
Он неторопливо скользил взглядом от холста к натурщице и обратно. Писал он короткими отрывистыми мазками, то быстро водя кистью вверх-вниз, то аккуратно прикасаясь ею к холсту.
– Ну-у, да, – неуверенно протянула Маргарет. По ее мнению, это была какая-то странная мазня: пятна ярких красок, перетекающие друг в друга, ядовито-зеленые холмы на заднем плане и голова женщины с длинной шеей, имевшей мало общего с натурщицей.
– Нет, не картина, – сказал Карл, заметив, куда смотрит Маргарет, – моя новая мастерская. Я бы не нашел ее без твоей помощи.
Маргарет пожала плечами:
– Да ничего особенного я не сделала. Просто указала тебе нужное направление. В Саяне полно художников, я знала, что здесь ты будешь чувствовать себя как дома.
– Даже лучше, чем дома, – ответил он, оторвался от картины и повернулся к Маргарет; кисть застыла, как перышко в воздухе. Она никогда не видела такого ясного, такого оживленного лица. – Я чувствую, что это место, где я должен провести всю жизнь, мое истинное место во вселенной.
– Надеюсь, ты хотя бы не скажешь «духовная родина». Они все так говорят.
– Свет изумительный, – продолжал он, как будто и не слышал. – Растительность, храмы… Куда ни глянь, все непривычно для глаза. Я как Гоген, впервые высадившийся на Таити.
Маргарет заглянула ему через плечо, рассматривая картину. В ней определенно было много от Гогена: яркие пятна цвета, пока еще бестелесная голова большеглазой девушки с непременным цветком франжипани за ухом, ее неприступный, загадочный взгляд, одновременно видящий и невидящий, манящий и отталкивающий западного зрителя (нет, подумала Маргарет, западного мужчину; ее саму он не манил и не отталкивал, ей было просто скучно). Маргарет вспомнила, как мать показывала ей альбомы с репродукциями Гогена. Ей было тогда двенадцать, и мать прочла ей длинную лекцию о «взрослении» девочек на Таити. («Настало время для того, что некоторые матери называют „беседой о пестиках и тычинках“, „разговором про это“ или еще какой-нибудь ерундой, – сказала ее мать. – Но я расскажу тебе, что делают с клитором у девочек твоего возраста в местах неподалеку отсюда, – и не жду, что ты ужаснешься».) Короче говоря, Маргарет сочла Гогена ужасным художником, дилетантом с нездоровым интересом к сексу – причем не романтическим или чарующе бунтарским, а скучным и предсказуемым. Даже в двенадцать лет ей не понравилось то, что она увидела. Она ничуть не удивилась, когда мать сообщила, что Гоген умер от сифилиса.
– Посмотри на нее, – сказал Карл. – Ну разве не красавица? Так чудесно ее писать. Ее зовут Ньоман. Чудесное имя, правда? Ньо-ман. Звучит как что-то редкое и изысканное.
– Это просто значит «третий ребенок». Каждого третьего балийца зовут Ньоман, и мужчин, и женщин. Где ты ее нашел?
– В деревне. Она сидела у дороги с группой женщин – прямо как у Гогена, – и они помахали мне, чтобы я остановился поболтать. Я был поражен их открытостью, тем, как тепло они отнеслись к совершенно незнакомому человеку, но в то же время немного расстроен, потому что знал, что никогда не смогу передать свои чувства на холсте. Но я все равно решил попробовать и спросил Ньоман, не согласится ли она мне позировать. К счастью, она согласилась. У меня пока не получается добиться правильного оттенка кожи. Смотри. Должен быть светлее. Но, думаю, фигура в целом схвачена неплохо. Это совсем не то что писать европейцев.
Маргарет посмотрела на контур, еще не заполненный цветом, тело на холсте было гибким и стройным. Сама же девушка, на взгляд Маргарет, была довольно пухленькой и уже начинала толстеть, как это часто бывает с женщинами в этой местности, где урожаи стабильные, а засухи редки. Ее груди над саронгом были полными и тяжелыми, руки – полными, почти мускулистыми. Этой Ньоман было всего на пару лет больше, чем самой Маргарет, но она уже была женщиной с недвусмысленно взрослым телом, готовым к деторождению. Маргарет скрестила руки на груди, чувствуя себя плоской, тощей, недокормленной малявкой.
– Посмотри, насколько она грациозна, – продолжал Карл, – словно навсегда останется ребенком, хотя уже и женщина.
– Ей всего восемнадцать, между прочим, – сказала Маргарет, по-прежнему держа руки скрещенными на груди.
– Я и забыл, как непринужденно двигаются люди в Ост-Индии, – говорил Карл, словно не слыша Маргарет. – Мы, уроженцы Запада, давно утратили это умение – столетия, а может, и тысячелетия назад. Мы потеряли связь с первобытной, неиспорченной частью себя и поэтому больше не знаем, что значит быть невинным и непосредственным, как дитя. Посмотри вот хотя бы на Ньоман, посмотри, какое изящество.
Понимая, что ее обсуждают (даже непривычное балийское ухо могло разобрать, как Карл смакует ее имя), Ньоман слегка приподнялась и поерзала, расправляя саронг. Посмотрела на Маргарет скучающими, покрасневшими глазами, разразилась хриплым кашлем и, отвернувшись, отхаркнула густой комок мокроты в кусты за подиумом, причем с такой меткостью и силой, что листва зашелестела.
– Изящество. Вот верное слово, – сказал Карл, сосредоточенно хмурясь и
