— Я покачал головой. — Марина, ты же понимаешь разницу между «жить отдельно» и «бросить»? Можно снять квартиру. Недалеко от работы. И жить спокойно, без ежедневных… — я подбирал слово, — … сеансов.
— Сеансов?
— Ну, психологического давления. То, что твоя мама делает — это не забота. Это контроль. И тебе от него плохо. Физически плохо, я же вижу.
Марина молчала. Ее пальцы нервно теребили край пальто.
— У тебя же нормальная зарплата, — продолжил я. — Плюс дежурства, подработки. Правильно?
Она согласно кивнула.
— Ну вот. Деньги есть. Снимаешь квартиру. С мамой будешь видеться по выходным, на нейтральной территории. Поверь, ваши отношения только улучшатся. А Муля…
— Что Муля?
— А с Мулей пусть мама сама разбирается, раз он ей так нравится.
Марина издала то ли всхлип, то ли смешок и неуверенно проговорила:
— Ты так говоришь, будто это просто.
— Это не просто. Но возможно. И это твое право.
Она помолчала, глядя куда-то перед собой.
— Я думала об этом. Много раз думала… Но все что-то останавливало…
— Что?
— Не знаю, — пожала она плечами. — Страшно, наверное. Я никогда не жила одна.
— Ну, не боги горшки обжигают, Марин. К тому же ты не «одна» — ты сама по себе. Это разные вещи.
Марина вздохнула глубоко, по-другому. Словно что-то сдвинулось внутри.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда, спасибо. — И неожиданно чмокнула меня в щеку. — Пойду я… наверное…
Она поднялась и сделала несколько шагов к дому. Я тоже встал, готовясь уходить.
Но тут дверь подъезда распахнулась.
На крыльцо вывалился Муля — все такой же одутловатый, в мешковатом костюме. С нашей прошлой встречи он не изменился ни капли, разве что мешки под глазами набрякли сильнее, да лысина стала ярче блестеть на солнце.
Он целенаправленно двинулся к Марине, демонстративно глядя сквозь меня, словно я был пустым местом.
— Мариночка! — высоким, почти визгливым голосом обратился он к ней. — Мариночка, я тебя ищу! Фаина Григорьевна волнуется, места себе не находит!
— Муля, я… — начала Марина.
— Ты убежала, даже не пообедав! А я, между прочим, специально принес пирог! С капустой! Твой любимый!
— Это не мой любимый, — тихо сказала Марина. — Это мамин любимый.
Муля ее не слышал. Или делал вид, что не слышит.
— И что я вижу? — Он горестно всплеснул пухлыми ручками, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Ты сидишь тут, на холоде, якшаешься неизвестно с кем! Мариночка, это недостойно! Это противоречит человеческой морали! Что люди скажут⁈
— Муля, это мой коллега, — представила меня Марина и покраснела. — Впрочем, я вас уже знакомила. Его зовут Сергей Николаевич. Он…
— Мне неинтересно! — Муля повернулся ко мне спиной, окончательно вычеркнув из реальности. — Мариночка, идем домой. Фаина Григорьевна расстроена. Ты же знаешь, как ей вредно расстраиваться, у нее давление!
Вот же ж, подумал я. Фаина Григорьевна расстроена. Конечно. А что дочь рыдает на холоде в чужом пальто и без шапки — это так, мелочи.
— Мне нужно еще поговорить. — Марина попыталась выпрямиться, но голос ее предательски дрогнул.
— О чем тут разговаривать? — Муля властно подхватил ее под локоть своей пухлой ладошкой. — Идем-идем. Пирог стынет.
Марина беспомощно оглянулась на меня.
— Подожди, — сказал я.
Муля застыл. Не обернулся, но остановился, потому что, видимо, для него игнорировать голоса было сложнее, чем людей.
— Марина хочет еще поговорить, — продолжил я спокойно. — Так что пирог пока подождет. Отпусти ее!
Муля медленно, как башня танка Т-34, развернулся и посмотрел куда-то мне в район уха, все еще избегая прямого взгляда.
— Это семейное дело, — процедил он. — Посторонним тут не место.
— Я не посторонний. Я коллега Марины Владиславовны. И, кажется, она сама решает, с кем ей разговаривать.
Муля нахмурился, а на его одутловатом лице проступили красные пятна. Открыв рот, он так ничего и не сказал. Вместо этого повернулся к Носик:
— Мариночка! Идем! Немедленно!
— Муля, я…
— Фаина Григорьевна ждет! Я же сказал!
Марина стояла между нами, и я видел, как она разрывается. Годы привычки тянули ее к подъезду. К маме. К безопасному, знакомому, пусть и невыносимому.
— Марина, — повторил я. — Ты взрослый человек. И можешь подняться, когда захочешь.
Она посмотрела на меня. Потом на Мулю. Потом снова на меня.
— Муля. — Голос ее почти не дрожал. — Передай маме, что я скоро поднимусь. Мне нужно еще пять минут.
— Пять минут⁈ — взвизгнул Муля. — Да ты… да я… — Он аж задохнулся от возмущения, развернулся и грузно потопал к подъезду. У самой двери обернулся и угрожающе бросил: — Я все расскажу Фаине Григорьевне! Все!
Дверь хлопнула за ним.
Марина выдохнула и устало проговорила:
— Он правда расскажет. И мама… мама устроит мне такое…
— Марина. — Я посмотрел ей в глаза. — Послушай внимательно. У тебя сейчас два варианта. Первый: ты поднимаешься и продолжаешь жить, как жила. С мамой, с Мулей, с ежедневным давлением. Это твое право.
— А второй? — торопливо спросила она.
— Второй вариант: завтра ты смотришь объявления. Снимаешь квартиру. Через риелтора, чтобы все официально. И начинаешь жить своей жизнью.
— А если мама…
— Мама переживет. Поверь, родители удивительно быстро адаптируются, когда понимают, что манипуляции больше не работают.
Марина помолчала еще немного. Потом кивнула — коротко, решительно.
— Хорошо. Я… я подумаю. Серьезно.
— Подумай, — согласился я. — А сейчас — домой, греться. Ты вся продрогла.
— Да. — Она зябко повела плечами. — Спасибо тебе. Правда.
Она повернулась к подъезду, сделала несколько шагов… и вдруг остановилась.
— Сережа?
— Да?
— А ты не мог бы… — Она запнулась, помолчала, потом все же сказала: — Не мог бы ты подняться со мной? Мне… страшновато одной.
Я вздохнул. Подумал о том, что дома меня ждет Валера, которого нужно кормить. О том, что завтра куча дел. И что лезть в чужие семейные разборки — последнее дело.
— Ладно, — сказал я. — Пойдем…
В подъезде отчаянно пахло кислой капустой, а когда мы поднялись, увидели, что на лестничной площадке, у двери квартиры Носик, нас уже ждал отряд быстрого реагирования во главе с Фаиной Григорьевной.
Она стояла в дверном
