class="p1">Человек слаб. Скворцова всё же уговорили. Злат Букашкин, утопивший нос и подбородок в черной шелковой маске, самолично прибыл к нему на квартиру, чтобы убедить Сергея Сергеевича сделать выставку в залах Новой академии. Совершенно бесплатно, как выставляются академики. Внизу Букашкина ждала машина с шофером, посланная Сарданапалом. И все это было, как можно было догадаться, какой-то их общей с Сарданапалом навязчивой идеей захвата Скворцова. Тут важно было внезапно ошеломить. Сергей Сергеевич, как обычно, открыл дверь без вопросов и, увидев Букашкина, от охвативших его бурных чувств, в основном бешенства и негодования, забыл поздороваться и скрылся в комнате-мастерской.
– У вас бывали персональные выставки? – быстро спросил Букашкин, устремившись за хозяином, точно боялся, что его тут же выставят за дверь.
Не напрасно боялся! Скворцов так и хотел поступить, но вопрос Букашкина заставил его задуматься. Бывали ли? Совместные точно были, а вот персональные? Одна, кажется, была в начале 80-х, когда он только вступил в Союз художников. А потом его картины стали чем-то раздражать перестроечное начальство. Он считался слишком архаичным. При этом ему самому ужасно не нравились безнадежные академические рутинеры, авторы одинаковых «русских» пейзажей с березками и почвенно-религиозных, тщательно выписанных картинок с церквушками и часовенками. Скворцов хотел выставляться с молодыми художниками новаторской складки, но те смотрели на него с пренебрежением. Он выписывал лепестки и листочки, он передавал дрожание капель на траве. Новой волне постмодернистских авторов он казался копиистом, пишущим натуралистические обманки. При этом сам он с подозрением относился к абстракции, не говоря уже о всевозможных художественных играх на полях литературы и театра. Так и получилось, что он не пристал ни к одному из господствующих направлений.
А когда возникла Новая академия и воцарился всеядный Сарданапал, Скворцову и вовсе не повезло. Тот по неизвестной причине его невзлюбил. Впрочем, Скворцов прекрасно понимал, что причины в данном случае могут быть вполне иррациональными, по формуле «чего хочет моя левая нога».
В начале своего царствования Сарданапал внезапно отверг два скворцовских натюрморта, которые уже были повешены в залах Новой академии живописи. Выставку вот-вот должны были открыть. Сарданапал явился за несколько минут до открытия, чем-то разъяренный, окинул зал гневным взором и повелительным жестом руки указал на оба натюрморта – немедленно убрать! Их тут же сняли, а на опустевшее пространство стены быстренько повесили какую-то мазню.
Натюрморты были написаны в свободной и веселой манере, подхватившей традиции русского лубка. Скворцов писал их не без оглядки на дядюшку, успевшего поучиться у Петрова-Водкина, который был для Скворцова неким идеалом художника.
В обоих натюрмортах с необыкновенной тщательностью изображался начищенный медный самовар, в котором отражались два лица: мужское и женское. Это были гости, пьющие за столом чай. Их наряды говорили о том, что чаепитие происходит едва ли не в XVIII столетии, хотя автор постарался сделать персонажей вполне живыми и в чем-то даже современными. На первом лица были повернуты друг к другу с выражением брюзгливого недоумения у девушки и полного равнодушия у юноши, поглощенного какими-то своими проблемами. А на втором их словно магнитом притянуло друг к другу. В лице у юноши появился задор, а у девушки – смятение. Даже ее красивый голубоватый парик слегка съехал с головы. Причем вся гамма разнородных чувств передавалась сквозь дымку, позолоту, искажение, свечение, неверность и странность ракурсов и отражений в старинном самоваре.
Что-то в этих натюрмортах Сарданапала насторожило. Что? Может быть, живописная тонкость, вибрации, юмор, отсутствие четкой ориентации на модернизм или академизм? Кто этот Скворцов? И какое право он имеет писать так свободно?
Но некоторое время назад что-то изменилось в отношении Сарданапала к Скворцову. Внезапно он его горячо полюбил. Столь горячо, что пожелал сделать его академиком, наградить, устроить передачу на телевидении и выставку в залах Новой академии. Причем все это без какого-либо участия самого Скворцова, который как мог сопротивлялся всем «царевым милостям»…
Вслед за вопросом Букашкина, была ли у него персоналка, как говорилось на художническом жаргоне, Скворцов припомнил всю свою несложившуюся, «кривую» судьбу живописца и неожиданно для себя дал согласие на выставку в стенах Академии живописи. В нем что-то бурлило и жаждало выхода. Исключенный во время эпидемии по воле властей из списка людей действующих и самостоятельных, он внезапно ощутил в себе скрытые силы, нереализованные и еще достаточно молодые. Недаром ему так страстно захотелось встретить потерянную Незабудку.
А с этим желанием соседствовало стремление как-то устроить свою судьбу художника, показать всем желающим то, что он за эти годы сделал. Да и Незабудку необходимо было чем-то удивить. Маска уже сработала, теперь нужно было лицо. Похороненный в четырех стенах, он копил в себе негодование, злость, энергию, надежду, чтобы теперь бросить все это в лицо поверенному Сарданапала (пусть даже он был посланник самого дьявола!).
– Да, я хочу! Хочу, чтобы состоялась моя персональная выставка, вторая за целую жизнь!
Букашкин улыбнулся сладостной улыбкой и спросил с некоторой осторожностью:
– А Чарльз Скворцоу из Вашингтона не ваш ли родственник? Он очень вами интересуется и спрашивал о вас у шефа, – Букашкин с большим почтением выговорил имя шефа, но Скворцов не в силах был его запомнить. Видимо, тут срабатывала неистребимая неприязнь. – Сейчас Чарльз Скворцоу приехал в Москву не то по дипломатической, не то по финансово-экономической линии, но говорит, что и живописью баловался.
– Не знаю такого! – сердито отрезал Скворцов.
Букашкин вновь заулыбался, но не смог скрыть некоторую кривизну возникшей улыбки. Он оглядел пыльные ряды картин, стоящих вдоль стен, и бросил как бы мимоходом:
– Премьер-секретарь назначил меня куратором вашей выставки. Отбор лучших работ я беру на себя. Признаюсь, что не стану искать в сельских клубах – их давно разворовали и закрыли. Возьму картины из вашей мастерской. А еще пороюсь в подвалах Союза художников и запасниках нашей академии. Мне говорили, что там кое-что ваше складировано.
И тут же исчез, как бес, выполнивший свое задание. Сергей Сергеевич ощутил некоторое беспокойство – мало ли что там «складировано». Но почему-то вспомнил, как Букашкин сравнил его Незабудку с чудесной картиной Боттичелли. Может, он хоть чуть-чуть разбирается в живописи? И так приятно отдаться на волю судьбы, когда твою выставку делает другой.
Глава 9. Скворцов припомнил
Вот ведь как бывает! Оказывается, он Чарли знал. То есть виртуально, конечно, но знал. А он-то думал, что его хотят просто развести, подсунув какую-то мифологическую фигуру в качестве родственника.
Этот придурковатый светловолосый Чарли, возникая на экране компьютера, донимал его вопросами все прошлое лето. Задавал эти несуразные, глупейшие вопросы на
