перестал вовсе. Внизу две громадные реки, за ними полоской Борская сторона. Странным казалось, что, встречаясь, два мощных потока не рокочут, заглушая все вокруг.
Ну и Чкалов, конечно. Родной и близкий, почти сосед или родственник, тоже стоит над стрелкой с сорокового. В школе – портреты, уроки, во дворе – игры. Но любовь. Любовь, Муся, любовь глупая. Так и вышло, что из-за нее, дряни, я, вместо того чтобы самому подниматься в воздух, мешал это делать другим.
Инка длинненькая была, тощая, волос тонкий и белый-белый, как паутина. Сказала: учиться вместе в Горький поедем, получим профессию – поженимся. Она всегда все наперед знала, мечтала стать офицерской женой. А мне глаза застили лопатки ее под платьем острые и льняная коса между ними. Согласился. Сосед с улицы, приятель мой, за год до того поступил в училище ПВО, писал письма, полные восторгов от живого, многолюдного города. Инка в педагогический экзамены не выдержала, а в техникум идти ей гордость не позволила. Решила, что пропустит год, да так вообще все и пропустила. Мне сестричка еще до первой сессии отписала, что любовь моя, которой я сам и кончиком пальца не касался, на сносях и замуж выходит за механизатора, вдового сорокалетнего инвалида. Погоревал, разбил портфелем окно в общей кухне, получил от соседей крепко, неделю провалялся с хандрой и даже начал курить. А потом встал, добыл новое стекло через знакомых коменданта, отодрал фанерную времянку, вынул штапики, заменил.
Ты прости меня, дружок, что я о другой тебе говорю. Никогда не рассказывал, что нашло? Время настанет, сама узнаешь, насколько иначе проявится перед тобой все прошедшее. В равной мере отчетливо видится каждый момент, будто все в жизни было одинаково важно. Пригодилось бы мне в училище это внезапно открытое свойство: вообразил себе на экзамене лекцию по теме билета, если, конечно, не пропустил ее, и все, считай, слово в слово повторил надиктованный материал. Для прикладных дисциплин этого и не потребовалось бы, сам справлялся неплохо, а вот марксизм-ленинизм чуть не завалил, хотя ничуть тому не огорчился. У нас на курсе присказка про красный и синий нос[2] считалась не пустой фразой, а прямым указанием, которому я в числе большей части однокашников следовал неукоснительно. Не приметь я в окошке газетного киоска твое смуглое личико, так и остался бы, наверное, охочим до рюмочки бобылем.
* * *
Звонок! Уже и Юля пришла, и мама повернула пластиковую ручку электрической плиты: румяные куриные ножки готовы, а тети Маши все не было. Смуглая, душистая, в туфлях на высоченной платформе, она появилась в их давно требовавшей ремонта прихожей, как примадонна на сцене театра, изменив реальность вокруг. Вот и обои стали не такие уж старомодные, и линолеум вполне себе со вкусом подобран, и она, Аленка, тоже преобразилась, как под взмахом палочки феи-крестной, вытянулась, сбросила подростковую сутулость. Под торопливыми поцелуями и объятиями, неприятными в такой жаркий день, ежилась в нетерпении, когда, наконец, можно будет сесть за стол.
Мама тысячу раз говорила, в каком часу Аленка появилась на свет – то ли в первом, то ли во втором, – но это не важно. Так уж у них повелось, что цифру возраста нельзя менять, пока не задуешь свечи на праздничном торте. Двенадцатилетняя Аленка понимала, что праздничный торт стоил ее семье значительных трат, но каждый год под занавес застолья на клеенчатой скатерти оказывались очередная «Прага» или «Медовик». И свечи в них тоже были всегда, и ладно, что одни и те же, становящиеся год от года все меньше.
Отец, конечно, очень старался. Но та давняя история, о подробностях которой Аленка не знала, кажется, так и не забылась, стояла рядом, даже когда они всей семьей смотрели «Аншлаг» или ужинали. И то и другое случалось все реже. Мама не любила комедийных программ и ела, как птичка, а отец едва ли раз в пару недель бывал дома днем. Отработав смену, он спал и снова уходил куда-то. Он никогда не гнушался подработками и сильно уставал. А когда уставал, то отдыхал с бутылкой.
Дядя Петя был совсем не такой. Кажется, что он вообще не старался. К обеду в семье соседей всегда был наваристый борщ, и, пожелай они – ели бы торты хоть каждый день. Маленькая Аленка, провожая на очередной банкет супругов, наряженных в вечернее, просила робким шепотом: «Пожалуйста, принесите мне что-нибудь с барского стола». И все смеялись. А на следующий день из комка бумажных салфеток на свет появлялась дорогая конфета или кусочек пирожного.
Сегодняшняя шершавая «Пчелка» в сравнение не шла с тем кремовым великолепием, что подавали «к барскому столу», но для завершения прошедшего года и этот торт годился вполне. Аленка зажмурилась и задула двухсантиметровые огарочки.
Интермедия 3
Жажда
После того как община узнала о пророчестве Эппа, собрания наши были посвящены большею частью грядущему странствию. Решено было первую часть дороги до Ташкента проделать по железной дороге, а потом, там, где еще не ранят землю смолистые шпалы, пересесть на лошадей и повозки. В селении с удивительным названием Капланбек, по уверениям проповедника, нас ждал приют на время зимы и непогоды.
В беседах часто звучала фамилия губернатора Кауфмана. Из того, что мог понять мой детский ум, я уяснил, что именно он, этот Кауфман, обещал нам пристанище в Туркестане. Тогда я даже не озадачился вопросом, откуда у русского подданного с немецкой фамилией столько власти в этой далекой от столицы земле. Но, кажется, тогда еще никто не подозревал в делах благодетеля нашего преступного своеволия.
Рачительные наши хозяйки провизии запасли чуть ли не на полгода вперед. Навялили свинины, насушили яблок, ягод, напекли тонких лепешек и сладких печений, которые долго не черствеют под твердой сахарной глазурью. Запасы пополнялись с избытком, и голод, такой памятный с первых неурожайных лет, не догнал нашего поезда. Тиф же оказался куда проворнее.
Двенадцать детей. Я до сих пор помню имена, но не буду называть их, чтобы лишний раз не тревожить безгрешные души. Иногда я думаю, что если бы сам остался там, зарытый в могиле у железнодорожных путей, то смог бы обрести Царствие небесное, такое невозможное теперь. Мы писали Эппу о наших потерях, и ответы его, всегда вдохновенные и наполненные каким-то неповторимым напряжением, летали по вагонам. У нас ответственным за чтение был мой дядя. Так странно: я знал голос брата отца с самого рождения, но как будто переставал его слышать, когда дядя читал нам письма проповедника. Сам Эпп говорил с нами с листа измятой бумаги. Узнав о гибели двенадцати детей, он ответил: «Иисус Навин установил в Иордане двенадцать камней.
