Эти агнцы Божии и есть наши двенадцать камней на пути ко Господу». Мы молились об упокоении невинных душ, но я видел, как за искренними слезами сочувствия сестрам, потерявшим детей, матушка прячет недостойную свою радость и непреходящую тревогу за меня.
Другое несчастье стало с водой, когда мы, наконец, покинули смрадные вагоны и перегрузили вещи на местные двухколесные повозки, называемые арбами. В эти большие тачки запрягали лошадей и купленных на местном рынке верблюдов и осликов. Нас, детей, очень веселили невиданные звери, и мы норовили подобраться к ним поближе, потрогать странное копыто или подвижный верблюжий нос. Я был рад солнцу и свежему воздуху, но, как оказалось, совершенно не готов к новым непростым условиям. И, нужно сказать, не только я был не готов.
Едва отправившись в странствие по пескам, мы поняли, как далеко друг от друга здесь отстоят селения и как мало колодцев нам предстоит встретить. Многие из них были заброшены и непригодны для людей. Возле долгожданного источника мужчины пересчитали крупную тару и вернулись к семьям поникшие: набрать достаточно воды впрок тоже не выйдет. Наполнили бочки, бурдюки и кружки. Женщины достали кастрюли и ванночки для младенцев. Но разве увезешь воду в посуде, не расплескав? Лошади и ослы идут медленно, но на ухабах так уцепишься в борта повозки, что пальцы потом от натуги синие, как в лазурь макнул.
Тогда мы и встретились с моей Евой. Мама разрешала выпивать мне не больше четверти кружки раз в четыре часа, а солнце жгло так, что, казалось, соломенная шляпа моя налипла на голову, как размякший воск. Разум мутился и подбрасывал картины то приятные и прекрасные, то пугающие, от которых я, забываясь неглубоким сном, вскрикивал и тревожил соседей. Но природа, она такова, что как ни забывайся, а ничего ты против нее не попишешь. Захотелось мне по малой нужде. Ободренный маминым ласковым взглядом, я спрыгнул на пыльную землю и повернулся к каравану спиной. Ясное дело, ради меня никто и не думал останавливаться. Сзади стучали колесные оси. Я чувствовал себя довольно бодро, но когда пришло время догонять своих, я понял, что ноги мои, только что такие крепкие, совершенно непослушны. Я забегал глазами по проезжающим мимо арбам и встретился с усталыми, но по обыкновению улыбающимися глазами жены нашего плотника герра Шмидта. Она манила меня, и я повиновался.
Помню, как протянул ей свою ладонь и сделал неимоверное усилие, чтобы взобраться на шаткую повозку, а дальше… Следующее, что я помню, это приятное ощущение на лице чего-то прохладного и влажного. Но и тогда я не очнулся, а лишь в беспамятстве приоткрыл глаза и увидел ручку, маленькую, с короткими пухлыми пальчиками. Лицо же моей Евы я смог разглядеть только после того, как вскочил, разбуженный каплей воды, затекшей мне между лопаток: дочка плотника прикладывала к моему лбу компресс. Если бы не это прикосновение, я, кажется, никогда бы не понял, как на самом деле жаждал того, чтобы ко мне прикоснулись.
Вот так я впервые увидел Еву и не переставал больше видеть ее никогда. Нет, конечно, я и до этого встречал дочку плотника в молельном доме или на улице с матушкой, но никак не выделял ее среди прочих девчонок. Тем более что нрава она была кроткого и в общих играх была неприметна. Я проехал с ними до следующего привала, но более не подходил к их телеге, словно боясь быть разоблаченным. Странно, но Ева, напротив, будто бы стала смелее. Иногда на стоянках она прибегала, оглядываясь, как суслик, и протягивала мне конфету или орех. И я принимал угощение, как святое причастие, да простит меня Господь за такое сравнение.
Однажды, когда я в очередной раз стал проситься в туалет, матушка вручила мне один из наших кувшинов и озадачила просьбой помочиться в него. Она сказала, что так безопаснее, не придется сходить с подводы. Я согласился, хоть и был огорчен тем, что меня лишили и без того редкой возможности случайно увидеть Еву. На следующее утро вода в моей кружке была соленая и имела дурной запах.
Чем ближе становились пределы Туркестана, тем радостнее звучала утренняя побудка. Но я заметил, что мы все стали говорить тише, как только покинули свои дома. Даже дети, внезапно обнаружив, что расшумелись, смолкали сами, не дожидаясь упреков родителей. Караван – шепчущая змея, единый организм, каждая часть которого боится потревожить соседнюю или быть ненароком услышанной. За стенами бревенчатых срубов можно петь псалмы или браниться. Для того он и дом, чтобы не печься об остальных и обособленно вести свое хозяйство, пусть и в пределах общины. Привычка к этому разделению на свое и чужое дурную шутку сыграла с нами там, за полшага до обещанной земли.
Глава 3
Нечаянные слезы
Платок был чистым, но пах простуженным ребенком. Марфа Дмитриевна, как ни держалась и ни уговаривала себя не реветь в гостях и не портить праздник, не справилась. Подвели приготовленные в подарок книжки. Поздравительную речь не готовила, рассчитывала на природную словоохотливость, но, едва начала говорить, задохнулась от подступающих слез. По этому «Есенину» Петя учил с Аленкой стихи. Потому она и выбрала его и привезла сегодня, пусть у девочки будет память. Но рука, как парализованная, не отпускала книгу, пальцы вцепились в корешок, и никак. Аленка с сестренкой Верочкой и подружкой шмыгнули в кухню, испугавшись внезапных рыданий.
Оксана помогла, помогла освободить руки, заменила непослушные книжечки носовым платком, подлила в стакан разбавленного вишневого компота. Оксана, бедная: при живом муже как вдова. Зато – две чудесные девочки, так что кому еще кого жалеть. Отхлебнула компота, извинилась вполголоса, поспешила в ванную.
Самая долгая беременность Марфы Дмитриевны протянула почти девять недель. И то только потому, что Петя тогда был в командировке. Непонятно, на что надеялась, дожидаясь его в общежитии офицерских семей. Конечно, как и оба раза до этого, получила внушение по самой строгой форме: некуда, не на что, не вовремя. Пока ревела лицом в панельную стену, слушала, как носятся по общему коридору сыновья старшего лейтенанта Апина и дочь капитана Василенко. Им – есть куда?
А когда окончательно осели в Горьком и он сам заговорил о сыне, грешным делом подумала, что теперь уж точно никого не родит ему. Чтобы знал, каково это. Страшно кляла себя за эти мысли и теперь еще не утешилась. Петя в раскаянии, запоздалом и беспомощном, был трогателен до ужаса, как малыш, впервые понявший, что разбитой вазы не склеить ни приказами, ни мольбой. Он словно забрал половину ее горя
