третье воскресенье подряд, когда он работал. Работы становилось всё больше, в Москве поднимали и готовили очередное большое дело и требовали от третьего отдела активности в подготовке проверок, материалов; и Помба раз за разом выезжал на аэродромы, опрашивал лётчиков, а потом допоздна сидел в своём кабинете, оформляя результаты и диктуя машинистке отчёты, которые в обход Минска и Цанавы посылал прямо в Москву – в наркомат, на Лубянку.
У него никогда не было проблем со сном. Засыпал всегда быстро, просыпался легко, сразу вставал, делал зарядку, умывался холодной водой и через четверть часа был готов к работе, к службе. Но в этот раз всё прошло не так. В три часа ночи, когда ещё не светало, темноту разрезал телефонный звонок. Телефон трезвонил громко, пронзительно, отчаянно.
Перегнувшись через Ирину, Помба взял трубку и услышал голос дежурного по третьему отделу капитана Охметьева:
– Начинается, Вячеслав Васильевич, кажется, начинается.
– Доложи точнее.
– Штаб округа получает донесения, что у немцев сильное движение. Пограничники наблюдают свет фар на дорогах, слышат шум моторов. Не скрываются немцы, мер маскировки не применяют.
– Где командующий округом?
– В штабе, прибыл в районе полуночи.
«Значит, сразу после театра поехал не домой, а в штаб», – отметил про себя Помба.
– Хорошо, держи меня в курсе.
Положил трубку и зажёг ночник у кровати. Ирина уже не спала, смотрела на него. Поняла, что случилось что-то важное, большое, то, чего они ждали, о чём говорили.
– Что, Слава?
Он уже вставал, одевался.
– Нужно ехать в штаб. Павлов уже там. На границе что-то происходит.
Она молча смотрела на него.
– Ты спи, рано ещё, смотри. – Он кивнул на часы на комоде. Они показывали три двадцать.
– Я уже не засну. Витя приехал?
– Да, ждёт уже.
– Позвони мне, я буду ждать.
В освещённом лифте с сетчатой железной дверью Помба спустился вниз по тёмному спящему подъезду. Два круглых горящих глаза встретили его – фары чёрной эмки. Он быстро оглядел все пять этажей дома, все окна тёмные, все спят, никто ничего ещё не знает. Он сел в машину, справа, сзади, как всегда, и сказал своему шофёру Игнашевичу – хоть и в штатском, а сотрудник органов: «В штаб округа».
Штаб Западного особого военного округа пылал в ночи всеми окнами. Помба по коридору прошёл к высоким двойным дверям в приёмную командующего; там стояли несколько офицеров. Увидев его, они замолчали. Мимо них он прямо прошёл к двери в кабинет.
В дальнем от двери конце кабинета, у противоположной стены, за большим письменным столом с двумя телефонами и аппаратом ВЧ-связи сидел генерал Павлов с белым неподвижным лицом, его голая голова сияла в свете огромной люстры. За приставным столом, перпендикулярным столу командующего, сидели генералы – начальник штаба Климовских и командующий артиллерией Клич.
– Выводим войска из крепости, – говорил Павлов Климовских. – Двадцать вторая танковая идёт в район сосредоточения. Сорок вторая стрелковая удерживает мосты. Тут.
Он показал по карте остро отточенным карандашом.
– Восьмая противотанковая выдвигается к границе.
– Так точно, – ответил командующий артиллерией.
– Выполняйте, товарищи генералы, – сказал Павлов, и генералы встали и с папками в руках прошли мимо Помбы, покидая кабинет.
Майор Помба, не спрашивая разрешения, сел перед Павловым за приставной стол, где только что сидели генералы.
– Война, товарищ командующий?
Павлов посмотрел на него в упор. Белое лицо было неподвижно, как маска, и ничего не выражало. Странные глаза были у Павлова – светлые, прозрачные, дна не видно; он умел смотреть на человека не моргая, долго, сильно, так что человеку становилось понятно, что командующий видит его до дна, насквозь. Но Помба выдержал этот взгляд и не отвёл глаз. Он многое знал про Павлова.
А Павлов многого не знал про своего начальника третьего отдела. Военная контрразведка была передана из НКВД в армию, но пуповиной своей и всеми узами была по-прежнему связана с НКВД. Туда они писали, туда слали копии приказов по округу, оттуда получали указания, о которых не обязаны были сообщать командующему. Павлов знал, что начальник третьего отдела по должности своей собирает информацию о недочётах командования и непорядке в округе, но что он там насобирал, какие листочки уже вложил в одну из своих многочисленных папок, Павлов не знал. Никогда не знал он и не мог знать, сам ли, от себя задаёт ему вопрос майор Помба или по поручению тех, кто стоял за ним. Искренне ли спрашивает, из интереса, или проверяет реакцию собеседника на заранее придуманный вопрос? Неизвестно. И поэтому Павлов в разговоре с начальником третьего отдела ничего лишнего не говорил – и сейчас тоже не сказал. Не ему прежде Сталина называть то, что начиналось сейчас на границе, войной.
Ситуация была непростая, щекотливая. Приказ об аресте Копца, переданный ему вчера вечером Цанавой – а сейчас было раннее утро воскресенья, – никто не отменял и, как понимал Помба, отменять не будет. Не бывает случаев отмены приказа об аресте. Но обстоятельства были неординарные: началась война. Помба был не дурак и знал, что дело идёт к войне, знал это потому, что с весны сильно участились полёты немецких разведывательных самолётов, и ещё потому, что на большой карте за спиной Павлова, в его кабинете, всё прибавлялось и прибавлялось синих полукружий по ту сторону Буга. Столько войск для провокации не нужно, нужны они только для одного – для вторжения.
И теперь нужно было понять, как ему поступать в новых обстоятельствах этого дня. Всё должно было быть по-прежнему, но всё же что-то зудело в мозгу у Помбы, тревожило, мешало. Как это будет расценено, если он утром первого дня начавшейся войны – хорошо, не войны, а масштабной германской провокации – демонстративно арестует командующего ВВС округа генерал-майора Ивана Копца и в зарешеченном купе с конвоирами отправит его в Москву? Он понимал, что дело может повернуться так, что с него спросят. И хорошо спросят.
Это, конечно, не имело никакого значения, но Иван Копец ему нравился. Они были ровесники. Копец был высокий, здоровый – как только умещался в тесную кабину истребителя, – широкоплечий спортсмен с длинными руками и большими ладонями волейболиста, в сапогах сорок четвёртого размера. Лицо было дюжее, широкое, с насмешливо прищуренными глазами и тяжёлым подбородком. Выпирала и продолжалась вниз эта тяжёлая нижняя челюсть лихого воздушного аса, рискового парня, отчаянного лётчика Ивана Копца, умевшего круто взлетать на истребителе и круто взлетевшего вверх за четыре года – от лейтенанта до генерал-майора.
Замнаркома Мерецкову, спросившему во время инспекции аэродрома: «Что будете делать, если начнётся война и потеряете самолёты на аэродромах?» – отвечал огромный, сильный, спортивно-волейбольный Копец – не меняясь в лице, браво, невозмутимо: «Буду стреляться». Это было
