про агронома Галину и влюбленных в нее дружков. А в душе Сережи опять дрожала в сладком напряжении нежная, чуткая жилка, казалось, подпевала:Мы в нее влюблены, Ты да я, да мы с тобой. Оба ходим, глаз не сводим С нашей Гали дорогой…
Когда песня отзвучала, Сережа объявил:
— А сейчас — «Спят курганы темные»… Тебе нравится?
— Ага.
— Мне тоже… Да что мы стоим?
Он положил свой наушник на стол, принес для себя табуретку, на которой недавно сидела Римма, для нее — стул с вогнутым дырчатым сиденьем.
И вот — они сидели рядом, касаясь друг друга руками, соединенные синими проводками, что тянулись к наушникам от приемника, и песни, которые они слушали вместе, как будто добавляли к этим соединяющим их проводкам еще и свои, невидимые. Близко-близко, так что Сережа задерживал дыхание, подрагивали ее густые приспущенные ресницы, западала в ямочку родинка в углу рта, разгоралась румянцем ее щека, такая чистая, гладкая, с нежным светящимся пушком, что хотелось ее потрогать. Он был как в чудесном сне, в котором сбывается самое желанное, и сбывается так счастливо, так хорошо, что не верится в это счастье, и боязно его спугнуть, и одного неистово хочется — чтобы сон этот длился и длился…
Уже полчаса женщины разбирали ветхие, полопавшиеся на сгибах выкройки и говорили о фасонах платьев, халатов, блузок. Наконец, отобрав несколько выкроек, Фаина присела у стола, потирая свои крупные колени.
— Ну и хватит мне пока. Хорошо бы и то сшить, что задумала.
— А чего не сшить, раз навык есть. — Галина сгребла оставшиеся выкройки в один ворох и сунула за пожелтевшее настенное зеркало. — Сошьешь… Машинку покупать будешь?
— У знакомой пока одолжу. У нее бабка шила, да померла, с тех пор машина все одно без дела стоит. Попробую. Если выйдет, тогда уж у нее и сторгую. Чай, недорого по-соседски возьмет, да и не все сразу.
— Правильно.
— Мне хочется, чтобы Римма этому научилась. Однако ей в жизни все пригодится. — Фаина посмотрела на дочь, что сидела, прижав наушник и наклонив голову к Сереже. Фаина посмотрела, улыбнулась по-своему как-то, только глазами, и тронула Галину за локоть. — Ты погляди-ка на них. Право, как голубки, только не воркуют еще.
Галина обернулась, и губы ее сморщила болезненная, с горчинкой улыбка.
— Да… — вздохнула она. И добавила с печальным удивлением: — Вот они и выросли, наши-то.
— Выросли, — серьезно, задумчиво повторила Фаина. — Думали мы когда, что они вот такие будут?
— Как же не думали? С войны самой этим жили: их бы только вырастить… Какое время-то пронеслось над нами, господи! Не верится даже.
— Мне верится, — сказала Фаина, — да уж больно быстро все. Скоро вот учиться уедет, одна я останусь, а в душе-то: «Пожила бы еще со мной».
— Красивая она у тебя, — заметила Галина с потайной, сожалеющей ноткой.
Фаина эту нотку уловила и поняла:
— Красивая. Это-то и страшно. Как она будет одна там, без меня, ума не приложу.
— Мой-то не по ней, — осторожно вымолвила Галина, но Кудрина на этот раз не услышала ее сомнений и тревог. Свои собственные, те, что приходили к ней в ночной тишине и одинокости, все отпечатались на ее скуластом лице, старя и омрачая его.
— Боюсь я за нее, — глухо призналась Фаина и скорбно поджала губы. — О-ох, как боюсь.
— А я за своего будто нет? — подхватила Галина. — И я не меньше. Кто знает, как у них жизнь сложится. Если бы знать наперед.
Дверь приотворилась, и в комнату заглянула соседка.
— Галин, чайник-то у тебя убегает!
— Ой, — всплеснула руками Галина, — ведь забыла!
Она выбежала из комнаты.
Фаина, опершись о стол, обхватила ладонью лоб и, ероша пальцами волосы надо лбом, черные еще, но как будто прошитые белыми нитками, долго, настороженно глядела на дочь, на длинную, гибкую, красивую спину ее и витые, блестящие косы, перехваченные на концах красными ленточками.
«Если бы знать, — думала она. — Если бы…»
Таня
Только что отъехала машина, привозившая почту и газеты. За окном сельского почтового отделения искрами вспыхивает капель. В дому слышно, как часто стучит она по крыльцу, как долбит талый, прихваченный утренником снег под завалинкой.
Кириллыч, улыбаясь невольно — уж больно ярко и весело там, за окном, — посмотрит-посмотрит и снова склоняется над газетами. Они прохладные — долгонько ехали — и удивительно гладкие. Кириллыч раскладывает их по стульям, и в эти минуты каждый стул для него — определенное село или деревня. Вот этот — Лопатино, рядом — Алексино, а дальше — Исаево, Котиха, Березовка…
За барьером у стола заведующая отделением разбирает почту: письма, переводы, бланки к посылкам.
— Опять этот писатель, — вдруг произносит она, и в голосе ее звучат одновременно удивление и ирония. — Право слово — писатель. Целую тетрадь, видно, в конверт запихал. И что он там писать может?
Кириллыч поднимает голову и видит в руке женщины готовый лопнуть конверт с фиолетовым треугольником вместо марки.
— Кому адресовано? — спрашивает, а сам уж догадывается: не первый год в почтальонах, всех знает и такие письма часто носит.
— Тане Поповой из Иванихи.
— Витька пишет. Жигалов, — уверенно говорит Кириллыч.
— То-то и оно, что Витька. Был шалопут-шалопутом, а там стих на него какой, что ли, нашел?
— Скучает, — вроде бы оправдывает «писателя» Кириллыч, сам думает немного о Витьке и куда больше о Тане из Иванихи.
Давно он подмечает, что девчонка эта будто бы каким особым чутьем наделена. Нет в сумке Кириллыча письма от Витьки, и Таня спокойно сидит дома, а если случайно встретится на дороге, поздоровается — и ни слова больше. Будто знает заранее, что письма ей нет. Но, когда несет Кириллыч толстый конверт с армейским штемпелем, Таня встречает его уже
