Слова в песне сверчков - Михаил Борисович Бару

– Ты в сахарнице смотрела? – спросил мужчина.

– Да, – ответила женщина. – Там его тоже нет. Да я и не клала его туда. Перед тем как чистить рыбу, сняла и положила в шкатулку для колец. В сахарнице лежат серьги, которые ты обещал починить еще полгода назад.

– И в лекарствах нет? И в ящике для белья? – не унимался мужчина.

– Нет, – сказала женщина. – Я везде смотрела. Даже в ящике с твоими носками.

Она вздохнула и стала смотреть в окно автобуса.

– У собаки ты спрашивала?

– Сам у нее спроси. Прямо сейчас возьми и спроси.

– А могло так случиться, – сказал мужчина, – что ты надела его на один из тех пальцев, которыми редко пользуешься, и просто забыла о нем?

– Господи… – строго сказала женщина, взяла мужчину за руку и положила ее к себе на колени.

– Я же не говорю специально, – продолжал мужчина. – Чисто случайно. С кем не бывает.

– Следующая остановка улица Пестеля. Конечная, – сказал репродуктор.

Женщина взяла на руки таксу, мужчина надел внушительных размеров рюкзак, и они пошли к выходу.

* * *

Утром в электричке Савеловского направления между станциями «Дегунино» и «Лианозово» показывали и продавали «новую турецкую коллекцию кашемировых палантинов из натурального хлопка». Мужчина, сидевший напротив меня, купил. Не знаю, куда он в половине восьмого ехал или откуда возвращался. Перед тем как купить палантин с красными птицами на черных ветках, он два раза сказал кому-то по телефону: «Я не пил», причем второй раз с видимым раздражением. Судя по его лицу и по цвету этого лица, он соврал как минимум раза три или четыре. Перегаром пахло даже от его кожаного портфеля.

* * *

– У меня меланхолия, – сообщила своему спутнику высокая статная женщина, поедая эскимо на палочке.

Ее спутник – небольшого роста мужчина, из тех, которых относят к классу гастроподов или, проще говоря, брюхоногих, посмотрел на нее испуганно и начал втягивать довольно большую голову в неширокие плечи.

– Сашуль, – сказала женщина, хищно облизав ярко накрашенные полные губы. – Ну что ты… Она доброкачественная. Иди, купи еще эскимо и триста граммов буженины. Не куском – нарезкой.

* * *

…я ему и говорю: «Зачем, спрашивается, ты ни с того ни с сего сбрил бороду? Ты у жены спросил? Поздравляю! Теперь ты похож на свою маму».

* * *

Секретарь Союза писателей Москвы, в шестом году оформлявшая мне бумаги для вступления в Литфонд, спросила:

– Михаил Борисович, вы кто?

– То есть как кто? – переспросил я.

– Поэт или прозаик? – ответила секретарь.

Я смутился, совершенно некстати вспомнив известное: Сказать: «Я – писатель» – это все равно что сказать: «Я – красивый», покраснел, побледнел, раскрыл рот, потом закрыл, потом снова открыл и, наконец, пролепетал:

– Я – поэт23.

Вот так оно все и начинается… Потом, по пьянке, будешь бить себя в грудь и кричать: «Я – поэт! Слышите? Вы слышите, суки?!» Потом брезгливо тыкать пальцем в чужие стихи, сердиться и кричать, как Ионыч, неприятным голосом:

– Это что? Это стихи? Это стихи?! Извольте отвечать только на вопросы! Не разговаривать!

Самый дальний столик в углу

Ехал утром в переполненном вагоне метро на работу и думал – за что я люблю Петербург, а Москву не люблю, хоть и прожил в ней много лет. В Петербурге проснешься, выйдешь на улицу и понимаешь, что день сегодня такой, что лучше всего удавиться. И настроение, и семья, и работа, и самочувствие, и даже погода – все так удачно совпало, что, если ты задумал… только сегодня, а то потом жди, пока все сойдется. И Петербург тебе отвечает – да, это именно тот день. Ты прав, старик, ты прав. И не моги сомневаться. Плюнь тому в лицо, кто скажет, что нужно завтра или на следующей неделе. И прохожие всем своим видом поддержат тебя. Унылыми лицами, мокрыми носами, надрывным кашлем. Они бы и сами с удовольствием, как и ты… Просто сегодня у них не все так удачно совпало, как у тебя. У кого‑то премия сегодня квартальная, у кого‑то жена уехала к маме, у кого‑то просто перестала болеть голова, но уж в следующем месяце – обязательно. Даже мелкий серый бесконечный безотрадный холодный тягучий нудный дождик прошуршит тебе – там, за углом, есть отличный хозяйственный магазин с прекрасными веревками из натуральных материалов и настоящим, экологически чистым хозяйственным мылом. Таким намыливать – одно удовольствие.

Другое дело – Москва. Здесь вообще нет прохожих. Здесь все пробегают и непременно мимо. Здесь, даже если ты встанешь в вагоне метро с петлей на шее и куском хозяйственного мыла в руке, тебя спросят только об одном – выходишь ли ты на следующей.

* * *

Долго брести, проваливаясь по колено в сугробы, выбраться на шоссе, потопать и постучать нога об ногу, отряхивая снег с валенок, сесть в машину и уехать. Дома переодеться в городское, вытаскивая отовсюду тонкие, слюдяные кусочки полевой и лесной тишины, острые осколки ветряного свиста, замшевые лоскутки снежного шороха и разноцветные обрывки эха от далеких выстрелов охотников на зайцев. Разложить все эти богатства на письменном столе и попытаться сложить из них… убить на это час или два, вздохнуть, еще вздохнуть, налить себе большую кружку чаю с коньяком, откусить от бутерброда с копченой колбасой и смотреть, смотреть телевизор до самого конца этого бутерброда и еще трех, а то и четырех таких же.

* * *

Солнечно, но ветер холодный. Снег уже почти сошел. В самом углу парка, неподалеку от небольшого пруда, на полянке среди проклюнувшихся там и сям крокусов еле заметно выглядывает из черной сырой земли еще желтый, пока не ставший красным угловатый кусок черепицы – зародыш крыши. На нем еще нежные, не ороговевшие чешуйки, которые можно отколупнуть ногтем. Месяца через два, а то и раньше вылезут из подсохшей земли первые несколько кирпичных этажей со слепыми, затянутыми полиэтиленовой пленкой окнами и набухшими на стенах балконами, а уже к осени внутри дома протяжно завоют электрические моторы, тянущие вверх и вниз железные кабины лифтов, покроются асфальтовой коростой тропинки и полянки парка и на них проступит белая автомобильная разметка, прорвет водопроводную трубу и асфальт вспучится безобразным горбом. Дом обмотается огромным белым полотнищем, на котором красными буквами напишут про элитные апартаменты у воды, и пруд завалят строительным мусором. К зиме на первом этаже вылупятся магазин, спа‑салон, адвокатская контора и кафе, в котором будет сидеть на высоком стуле у барной стойки платиновая блондинка, рассматривать свои бесконечные ноги и говорить томным голосом в свой