пошли к выходу из кафе.
* * *
Низенькая полная дама придирчиво осматривает на лотке рыночного торговца посудой блестящий чайник похожих пропорций, но еще и со свистком.
– Молодой человек, а как он свистит? – спрашивает дама тощего, точно свисток без чайника, продавца.
– Не волнуйтесь, женщина. Он конкретно свистит. Оглохнете за милую душу.
– Я его серьезно спрашиваю, а он мне тут аншлаг! Трудно ответить на простой вопрос?! – начинает закипать дама.
Не говоря ни слова, продавец закладывает два пальца в рот и пронзительно свистит.
– Ну вот как-то так, – переведя дух, произносит он. – Брать будете?
* * *
Бодрая старуха в джинсовом сарафане, расшитом мелкими, точно горох, розами, и джинсовой панамке командным голосом говорит в телефон:
– Можно подумать, что бабушка вам всем нужна. Да вы меня живую готовы в гроб положить! Как Гоголя! Чтоб я там царапалась в крышку.
И для большей убедительности она шевелит в воздухе пальцами с красными нестерпимо блестящими ногтями.
* * *
– Они обе такие близняшки – даже пальто у обеих красненькие, с черными пуговичками. И помада одинаковая на вкус, и родинки в таких местах… местах… а как я их нашел-то, эти родинки… Отдельная история… Умрешь со смеху.
– Так ты, Жорик, что… с ними с обеими… Давно?
– Ну да. Уже полгода. Жалко их разлучать…
* * *
Две подружки лет пятнадцати. Одна говорит другой тонким и протяжным, как проволока, голосом:
– Я хочу вечером просто смыть косметику и просто лечь спать. Как это сделать-то?!
* * *
– Мой Бог и твой Бог – это два совершенно разных человека, – сказала маленькая, худая женщина в вязаном берете и толстых очках мужчине с нахальными усами и с чувством высморкалась.
* * *
Мама, чтоб она была нам здорова, уехала в санаторий на лечение. Сестра позвонила ей узнать, как дела. Какие дела в санатории – процедуры, процедуры и снова процедуры. Вода минеральная уже из ушей льется. Мама человек общительный и познакомилась с израильскими товарищами по болезням.
– Вот сейчас, – сказала мама, – пишу подробную записку в Стену Плача. Мне обещали передать. Все думаю – как мне ее подписать…
– Как? – встрепенулась сестра. – Пиши: подполковник милиции в отставке, ветеран…
– Вечно ты со своими дурацкими шуточками, – вспылила мама.
– Не хочешь – не подписывайся, – мгновенно согласилась сестра. Потом помолчала несколько секунд и вкрадчиво спросила: – Будешь писать анонимку?
* * *
По перрону станции Новодачная женщина неопределенного возраста катит большую клеенчатую сумку на колесиках, всю исписанную мелкими золотыми буквами Louis Vuitton. Лицо у нее сердитое. Смотрит она себе под ноги, но обращается к мужчине, который плетется вслед за ней и время от времени наступает на колеса сумки.
– Не пойму я тебя, Игорь, – говорит она в сердцах. – Не пойму! Ты весь пронизан каким-то говном…
Мужчина ничего не отвечает, роется в карманах, достает мятую пачку сигарет, несколько мгновений держит ее в руке и снова прячет обратно.
* * *
– Не понимаю, как можно назвать ребенка Валентиной, или Ларисой, или вообще Алевтиной, – сказала дочь. – Это же имена пожилых женщин. Ты родилась уже сразу с синими тенями, лишним весом, толстым обручальным кольцом на пальце и зубами, испачканными ярко-красной губной помадой.
* * *
В углу вагона сидела и дремала древняя и похожая на Бастинду скрюченная старуха в каких-то невообразимо цветастых обносках. На голове у нее была свалявшаяся засаленная шапка с кисточкой. Перед ней стояла полосатая сумка из тех, какими пользовались мешочники еще в девяностых. Сумка была доверху наполнена тряпьем. Время от времени старуха вскидывалась, доставала из кармана ярко-красную пластмассовую свистульку, вставляла ее в беззубый рот, надувала сморщенные щеки и пронзительно свистела.
* * *
У входа на станцию «Тимирязевская» стояла старушка и торговала с рук книгами. Какие у старушки книги… стихи Кольцова, рассказы Гаршина, повести Куприна – все из школьной библиотеки. Еще «Щит и меч», еще какой-то роман Ардаматского… По неискоренимой советской привычке я всегда останавливаюсь перед книжными развалами. Пусть на минуту, но всегда. Уже и сам не знаю зачем. Старушка, сослепу увидев во мне потенциального покупателя, стала расхваливать свой товар, говоря, что у нее книги отличные, настоящие, еще советские, а тогда плохих не печатали, а теперь печатают бог знает что… Я постоял еще полминуты и хотел уже уходить, но тут старушка придвинулась ко мне и тихим, доверительным голосом спросила:
– Молодой человек, а Солженицыным вы не интересуетесь?
* * *
Из подъезда выбегает растрепанная девочка лет семи-восьми с шапкой в руках, бежит к своим подружкам на детской площадке и кричит:
– Ура! Меня отпустили из этого ада!
* * *
– Ну и вот, – сказала женщина с пакетом замороженного тыквенного супа, банкой зеленого горошка и тремя ватрушками женщине с тремя упаковками крабовых палочек и бутылкой вина «Лыхны», – пошли они в лес за малиной. Светка сама с дочкой семиклассницей, подруга ее и муж Светкин – Юрка. У них там, в Тверской области, в лесах этой малины хоть чем ешь. Километр или даже меньше отошли от машины вглубь леса – и малинник. Все ягодой обсыпано. Стоят, значит, собирают и сами едят. Вдруг Светка слышит – кашляет кто-то неподалеку. Таким прокуренным басом кашляет, как из бочки. Кругом, понятное дело, лес – березы, осины, елки с белками разные. Откуда там взяться мужику, кашляющему прокуренным басом, если подумать. Интересное, значит, кино… Раздвинула она аккуратно ветки, а там… медведь. Недетский такой медведь. Тоже, значит, за малиной пришел – жрет ее и кашляет. Кашляет, сука, и жрет.
Бежали обратно к машине молча. Светкин муж быстрее всех бежал. Они еще на полпути к машине были, а он уже сидел внутри нее мокрый и дрожал крупной дрожью. Светка его с того самого дня видеть не могла. Не могла простить и все. Сначала спать велела отдельно на диване в зале, а через полгода и вовсе развелась.
– Ну и правильно, – сказала женщина с тремя упаковками крабовых палочек и бутылкой вина «Лыхны». – Нахер ей нужен такой очконавт.
– Ты погоди, – продолжала женщина с пакетом замороженного тыквенного супа, банкой зеленого горошка и тремя ватрушками, – это еще не все. Развелись они, значит. Светка с ним даже их раздолбанную «Ниву» делить не стала, хотя и могла. Лишь бы его не видеть. Год прошел, и Юрка, ее бывший, поднялся. В смысле стал лес пилить. Не сам, конечно, а купил лесопилку, нанял мужиков и поднялся. Так-то он при Светке был никто и звать никем, в смысле был у него какой-то ларек по продаже хер знает чего, а
