остальном не проявляла желания общаться, что Маргарет вполне устраивало. Именно здесь Маргарет и провела большую часть пути, держась подальше от богатых молодых американцев, к которым уже начала испытывать отвращение. Они бродили по палубам, весело переговариваясь, назначали встречи в ресторане первого класса и шумно вваливались в свои дорогие каюты. Мужчины – крепкого телосложения, с небрежно растрепанными волосами; женщины – искушенные, почти пресыщенные жизнью, несмотря на юный возраст. Маргарет показалось, что она узнала двух человек из Корнелла, она не помнила их имена, но знала, что не хочет с ними разговаривать. Чем дальше от Нью-Йорка, тем больше у нее было оснований не любить их – оставив Америку позади, она не видела смысла притворяться одной из них.
В поезде из Гавра в Париж она покосилась на заголовки в газете, которую читал сосед. LA CHINE DEVIENT COMMUNISTE[48], – вопил один крупными жирными буквами. Mao proclame la République Populaire de Chine[49]. Ее взгляд привлекла маленькая фотография – размытое изображение мужчины, слишком смуглого для китайца, наверняка яванец, а может, и малаец, – и она стала следить за переворачиваемыми страницами. Она ждала, что когда газету сложат, можно будет снова посмотреть на фотографию, но та исчезла и осталась только фраза: «Вьетминь отказывается признать провозглашение независимости». Статья сопровождалась фотографией императора Бао Дая, недавно назначенного главой государства, но никакого яванца не было. Может быть, ей померещилось.
Когда Маргарет приехала в Париж, ей казалось, что она уже хорошо его знает. Она запомнила все, что Карл рассказывал о городе и о себе. Каждый раз, шагая по мощеной улице, она смутно надеялась, что вот-вот увидит, как он идет к ней, подняв воротник из-за октябрьского холода и время от времени спотыкаясь о неровные булыжники (он так и не научился поднимать ноги). Или смотрела в окно книжного возле Сорбонны и представляла, как он спешит прочь с новой коробкой карандашей. Иногда, проходя мимо кого-то, она улавливала запах одеколона и оборачивалась, как будто этот человек был ей знаком. Тот же одеколон, что и у Карла, – свежий, травянистый.
Она сходила посмотреть, где он жил, – на узкой улочке с высокими белыми домами, в окна которых, судя по всему, солнце почти не заглядывало. Она нашла адрес и некоторое время стояла перед домом, сама не зная зачем. «Не глупи, Маргарет Бейтс, – сказала она себе вслух, – его здесь нет». Она даже улыбнулась собственной глупости и подумала, не будет ли ей в дальнейшем стыдно за то, как нелепо она себя вела. И все же постояла еще немного, глядя на окна и пытаясь вспомнить, из какого смотрел Карл. Красивые кованые ворота в конце улицы вели в Люксембургский сад. Она прогулялась по гравийным дорожкам под поникшими ветвями лип, ронявших листья на ветру. В этом саду она проведет потом много дней, не зная, что еще делать.
Она пошла в большую брассери в Монпарнасе, о которой когда-то рассказывал Карл. Ей понравились блестящие латунные детали убранства и красные бархатные кресла, но не понравились официанты с элегантно скучающим видом и безупречно одетые мужчины, которые смотрели на нее со смесью удивления и настороженности. Vous êtes seule, madame?[50] – спросил служащий у двери. Ее возмутило, как он произнес это madame, с почти незаметным ударением на первом слоге, чрезмерная, даже чопорная вежливость заставила ее почувствовать себя нежеланной гостьей и чуть ли не старухой. Ей не хотелось, чтобы ее называли «мадам». Ей всего двадцать семь – это еще в полной мере мадемуазель. Она повернула меню вертикально, чтобы укрыться за ним от взглядов респектабельных мужчин вокруг. Собственная одежда казалась ей бесформенной, унылой и не совсем чистой, а туфли под столом – огромными и неуклюжими. Маргарет долго смотрела в меню, держа его перед собой, потому что это действовало успокаивающе – меню было ее щитом, за которым она оставалась обезличенной. Она думала заказать что-нибудь изысканное, например камбалу а-ля меньер, но когда подошел официант, она вдруг подумала: нет, вместо маленького кусочка рыбы лучше взять что-нибудь большое, вонючее и отвратительное. Она отложила меню и сказала: «Андуйет. Я возьму андуйет». Она никогда раньше его не пробовала, но знала, что это свиные кишки, завернутые в толстую колбаску, – совершенно тошнотворное блюдо. Она улыбнулась и села, не снимая пальто и выпятив подбородок, чтобы гордо встретить взгляд любого, кто на нее посмотрит. Когда заказ принесли, все оказалось даже хуже, чем она себе представляла, – зловонное мясо, покрытое обугленными корочками. Она отрезала большой кусок и попыталась проглотить его целиком, как устрицу, но ее чуть не вырвало; она поднесла салфетку ко рту, закашлялась, чтобы скрыть свое затруднение, и начала яростно жевать, пока опасный момент не миновал. Ты доешь это, Маргарет Бейтс, подумала она, доешь до конца. С каждым новым куском она чувствовала, как ее решимость крепнет. Она сделала большой глоток красного вина, которое не очень любила, но оно хотя бы перебило вкус кишок; вскоре она опустошила весь графин и заказала еще один. Не так уж это и трудно, она справится. Маргарет посмотрела на других посетителей с усмешкой, почти с вызовом – пусть осудят, – но они отвели взгляд, и только один мужчина с густыми усами почти ободряюще улыбнулся в ответ. На десерт она взяла тарт татен и выпила две чашки кофе, что притупило резкий привкус мочевины во рту. Она оплатила счет и оставила щедрые чаевые, которые вообще-то не могла себе позволить. Ей было приятно смотреть, как официант неохотно кивает в знак признательности, забирая серебряный поднос, потому что она чувствовала себя сильной и даже как будто сделавшей что-то запретное, особенно когда с нарочитой вежливостью поблагодарила его. Он склонил голову, избегая ее пристального взгляда, и это тоже вызвало у нее желание улыбнуться.
На улице у Маргарет закружилась голова, и она помедлила, раздумывая. До отеля было далеко, слишком далеко, чтобы идти пешком. За едой она не снимала пальто и только сейчас, в угасающем свете дня, поняла, что вспотела. Вспотела в ресторане, а теперь мерзла. Мерзла и к тому же выпила слишком много вина. Пожалуй, она могла бы снова пойти в Люксембургский сад и понаблюдать за тем, как дети бегают среди опавших листьев, смеются и зовут своих молодых матерей. Могла бы посидеть на скамейке рядом с изгибающейся каменной балюстрадой, которая так нравилась Карлу, когда он был совсем молодым – моложе, чем она сейчас. Да, это было бы хорошо, подумала она. И тут с ней поравнялся мужчина, тот самый усатый мужчина, который улыбнулся
