ей во время обеда. На нем было серое пальто в елочку и фетровая шляпа.
Bonjour[51], – сказала Маргарет и услышала, как жалко прозвучал ее голос, – какая она жалкая, продрогшая и одинокая. Некоторое время они шли и болтали о чем-то, что Маргарет уже не вспомнит. Но что она помнит – так это то, что потом они подошли к красивому зданию из светлого камня и остановились у тяжелой двери. Дверь была выкрашена в черный цвет и отделана резными листьями, рядом висели темные таблички с надписью
Cabinet médical[52] и именами, написанными золотыми буквами. Они поднялись в комнату. Там стояли два кресла и диван, обитый старой синей тканью с вышитыми золотыми пчелами. На красивом письменном столе аккуратная стопка кремовой бумаги. Ее спутник разжег камин и, когда она согрелась, провел ее в соседнюю комнату, где была кровать и ничего больше. Так вот как выглядит
garçonnière[53], подумала Маргарет. Мужчину звали Жорж, и у него были большие, добрые руки.
В дальнейшем она виделась со своим любовником пару раз в неделю (она теперь любовница, думала она, настоящая maîtresse, и это было волнующе). Ей нравилось бывать в его pied-à-terre[54], которая была теплее, чем ее собственное жилье, и не продувалась сквозняками. Они ходили в Лувр смотреть картины. Он показал ей галерею портретов героев, римских солдат, вздымающих мечи и готовящихся к войне, и их плачущих женщин. Еще на одной картине в том же стиле был изображен мертвый мужчина в ванне. Маргарет не понравилось, но она промолчала. Она сочла эти картины вычурными и нарочитыми, до неловкости фальшивыми; Карлу они бы не пришлись по вкусу. Стоя с Жоржем перед большим холстом с красивыми античными воинами (спартанцы, решила она, хотя не была уверена, и, по правде говоря, ей было все равно), она увидела молодого человека, делающего заметки, которые сопровождал примитивный набросок – главные фигуры напоминали дрожащие кляксы со стрелками-подписями. Молодой человек посмотрел на Маргарет, подмигнул и опять уткнулся в свой блокнот. Она обратила внимание, что пишет он по-английски. На следующий день, когда она в то же время вернулась в музей одна, он снова стоял перед той же картиной.
– Вы англичанин? – спросила она, хотя он явно был средиземноморского, а совсем не англосаксонского происхождения.
Он покачал головой:
– Австралиец. А вы?
– Угадайте.
Он прищурился и покачал головой, улыбаясь.
– Француженка? Голландка? Не знаю. Я провалил какое-то очень важное испытание?
Маргарет рассмеялась. Ей было приятно, что он не сказал «американка». Ей нравились его темные глаза и робкая улыбка.
Они оба были молоды и одиноки в Париже, а это совсем неподходящее место для того, чтобы быть молодым и одиноким. Наверное, поэтому они стали друзьями.
Теперь дни не казались ей бесконечными и пустыми, и она перестала бояться зимних ночей, начинавшихся уже в середине дня. Они часто гуляли вместе, и Маргарет была рада компании – теперь ей не нужно было думать о Карле и о тех местах, где он бывал. Иногда маршрут их прогулок определял ее новый друг, иногда они просто шли куда глаза глядят – она больше не чувствовала себя обязанной идти по незримым следам Карла в этом прекрасном холодном городе. Радовала ее и возможность говорить на английском, а ведь раньше она думала, что никогда не будет по нему скучать. Глупо, конечно, но она все равно радовалась. Но еще приятнее, чем говорить на английском, было его слушать, и во время прогулок она часто подолгу молчала, наслаждаясь звуком голоса своего спутника. Он был прекрасным рассказчиком и многое знал о многих вещах. Например, он рассказал ей о Рембо, который в двадцать два года пошел в голландскую армию, чтобы воевать с повстанцами в Ачехе, но через несколько недель, насмотревшись на малярию, дизентерию, ядовитых змей и ампутации, бежал из Ост-Индии. Рембо считал, что мы идем туда, куда не хотим идти, делаем то, чего делать не хотели бы, и живем и умираем совсем не так, как представляли. «И разве он не прав? – воскликнул Мик. – Взять хоть нас».
Маргарет узнала, что ее нового друга зовут Михаил, что он грек по происхождению и что в Австралии живет много греков; что его предки были из Лаконии, но родители у него не то чтоб лаконичные, скорее просто необщительные; что, уходя из дома накануне битвы, из которой ему не суждено было вернуться, великий лаконец Леонид дал своей жене простой совет: «Найди себе хорошего мужа и рожай хороших детей».
Маргарет могла спросить Михаила о чем угодно, и у него на все был готов ответ:
– Ты знаешь стихотворение Виктора Гюго про божью коровку и мальчика, который хочет поцеловать девочку?
– Конечно. La Coccinelle.
– О чем оно? Мальчик думает, что девочка хочет, чтобы он ее поцеловал, но она всего лишь просит снять божью коровку с ее шеи. Я правильно помню?
– Хм. Минутку. Нет. Девочка хочет, чтобы мальчик ее поцеловал, но не говорит об этом прямо. Она говорит: «Мне что-то не дает покоя, посмотри». И подставляет ему лицо и шею. Но мальчик видит только божью коровку, а не приглашение к поцелую. Это стихотворение об упущенных возможностях, о застенчивости, о том, как важно не прозевать свой шанс, о том, как в старости мы начинаем жалеть, что не урвали эти мимолетные мгновения любви. А почему ты спрашиваешь?
– Просто так. Вспомнилось.
На самом деле ей даже не столь важно было, о чем говорить с новым лаконским другом. Маргарет просто наслаждалась незнакомыми, но в то же время успокаивающими интонациями его голоса, которые напоминали ей о другой стране, далекой от Европы и еще более далекой от Америки. Ее грела мысль, что этот другой мир все еще существует, что она его не забыла.
Такой Маргарет запомнила свою встречу с Миком. Она до сих пор отчетливо помнит каждое его слово, даже здесь, в разросшемся азиатском мегаполисе, где он превратился в немолодого и куда менее разговорчивого мужчину – лаконичного, а может быть, и откровенно необщительного. Помнит, как они сидели в дешевой забегаловке неподалеку от Пантеона, ели суп, ветчину и черствый багет, и какое волнение ее охватило, когда он сложил газету и протянул ей, показывая фотографию королевы Юлианы, приветствующей Мохаммада Хатту в Амстердаме (благодаря своей почти фотографической памяти Маргарет до сих пор так и видит подпись: La Hollande et L'Indonesie procèdent au transfert de souverainté[55] – и круглое жирное пятно, проступившее на снимке).
Мик был рядом, когда она покупала билет
