что всё это время ускользала от него, пряталась за многими, вроде бы не связанными друг с другом событиями. И сейчас перед ним на госпитальной койке находится тот, кто долгое время был в центре всех этих событий, рьяно оберегая эту самую тайну от вероломства непосвящённых в неё.
— Я уважаю тебя, Шаганов. С той самой минуты, как в ЗабВО спас ты мою семью от позора. Да… Ты тогда один не в пример своим коллегам не побоялся высокого руководства, разобрался и всю правду на тарелочке перед начальством выложил. Хоть и неудобной эта правда для него была. Я уже тогда решил, что по гроб жизни буду тебе благодарен за честность твою. Ты настоящий, Шаганов, без фальши и чванства, присущих многим начальствующим. Тебе, Лёша, надо бы детей в школе учить, как быть честными и не замарать совесть свою трусостью, подлостью и малодушием.
— Что же ты, дядя Паша, сам этому детей не учишь, а в злодеи записался? — не сдержался Алексей Васильевич: вырвалась наружу боль, накопившаяся за прошедшую ночь. Он до последнего отказывался верить в то, что человек, который был долгое время рядом и которому вопреки своим профессиональным принципам безраздельно доверял, вступил с ним в непримиримую схватку. А ещё в глубине души ему было обидно за то, что профессиональное чутьё, которым он всегда гордился и за которое его ценило начальство, неожиданно задремало и, проснувшись слишком поздно, чуть было его не подвело. И в эту чистенькую госпитальную палату с белыми решётками на окнах и высоким потолком он пришёл с твёрдым убеждением, что сейчас в поисках правды расставит всё по своим местам.
Дядя Паша, услышав вопрос, в болезненной судороге сморщил лицо и сразу же просветлел взглядом, заметив желтогрудую синичку, клюющую хлебную корку на подоконнике.
— Зря ты так, Алексей Васильевич. Я себя злодеем не считаю, так же как не считает себя убийцей часовой, устранивший злоумышленников, покусившихся на охраняемый им объект.
— Так ты, дядя Паша, часовой? — спросил Шаганов. Он не отрывал от прапорщика взгляда, боясь упустить любую мельчайшую подробность из сказанного, понимая, что каждое произнесённое сейчас слово имеет значение.
— Так точно, товарищ подполковник, я и есть часовой!
— Кто же тебя таковым назначил?
— Генерал Общества Иисуса Станислав Черневич, царствие ему небесное.
— Не темни, дядя Паша! Мы же с тобой договаривались! — вспылил Шаганов.
— Помилуй Бог, Алексей Васильевич! Всё излагаю тебе как на духу! — дядя Паша тоже повысил голос, но сразу же почти шёпотом произнёс: — Ты же знаешь, Шаганов, мне уже терять нечего. Я даже к смерти готов и на вечную жизнь не претендую. Пост свой со дня на день сдам навсегда. То, что я тебе сейчас скажу, уже ничего не изменит. Так что не серчай, подполковник. Я тебе только добра желаю, а потому всё как на духу поведаю. Ты только забери меня отсюда. Не могу я воздухом больничным дышать.
— Уточню свой вопрос, — продолжил допрос Шаганов. — В Михайлова в музее стрелял Урбонас? — Шаганов был уверен в ответе, тем более Михайлов перед тем, как потерять сознание, успел запечатлеть взглядом облик начальника гауптвахты, исчезающий через открытый настежь вход в дождливой ночи. Но Жук не подтвердил его предположение.
— Не думаю… — ответил дядя Паша. — На него это не похоже. Урбонас в этом деле никто — раб послушный, грезящий о высоком.
— Значит, и стрелял он! — уверенно произнёс Шаганов, взглянул на часы и, не попрощавшись, вышел.
Через полчаса в горисполкоме должно было состояться очередное совещание, посвящённое предстоящему городскому празднику.
Глава 26 Хранитель святыни
Летний закат заглядывал в окно густым насыщенным амарантом, окрашивая белые тона комнаты розовыми акварельными мазками. Шаганов после совещания в горисполкоме вернулся в госпиталь вечером и продолжил прерванную утром беседу.
— Что же ты мне, Пал Палыч, про подвал свой, что под овощехранилище приспособил, так подробно рассказал? Таким образом догадку подкинул. Мог бы и умолчать. Да ещё протекцию к тёте Рае составил для культпохода в музей.
— Да потому что я тебя, Алексей Васильевич, ещё в Забайкалье хорошо изучил. Ты бы всё равно это узнал, но без меня. А я дал столько, сколько посчитал нужным. Вроде бы всё держал под контролем, даже с учётом того, что ты неожиданно много накопал в музейном архиве. Ох уж этот Арон Лейбович…
— Вроде бы, — усмехнулся Шаганов, но дальше не продолжил, чтобы не уводить беседу в уже бесполезное русло. Посмотрел только пристально в глаза дяди Паши и с облегчением понял, что тот лгать не намерен, напротив, жаждет сбросить тяжкий груз с плеч. Жук не смотрел на него: может быть, ему было стыдно, а может, он по-прежнему был в плену безразличия или умело демонстрировал безучастность к происходящему. Он водил тоскливым взглядом где-то за окном, там, где верхушки высоких ветвистых тополей, повинуясь мягким порывам ветра, качались под низкими тяжёлыми облаками.
И Шаганов продолжил начатое в этой палате вчера. Он чувствовал, что времени у него на это дело совсем не остаётся, и фразы, которые он выдавал одну за другой, были подобны острым щепкам, стремительно вылетающим из-под остро отточенного лезвия топора:
— Что за книга, которую ты так рьяно защищал, мы, слава Богу, с помощью близких к контрразведке научных кругов разобрались. Не скрою, чрезмерно удивлён, хотя многому не верю. Ну да ладно, пусть с ней учёные работают. А мы с тобой кое-что уточним.
Дядя Паша, продолжая смотреть в окно, спокойно произнёс:
— Если ты о скоропостижной кончине Маланчука, то я к ней не имею никакого отношения. Уверен, вскрытие это покажет или уже показало. Сердце у него, как оказалось, было весьма чувствительно к потрясениям. К тому же организм сильно ослаблен чрезмерным употреблением алкоголя. Я его на скамейке у дома оставил. Думал, заснул он, пьяный, а оказалось…
Буду честен, как обещал: мне Маланчука совсем не жаль. Дрянной человечишка был, никчёмный. Я бы таких к власти над людьми на пушечный выстрел не подпускал. Однако изворотливости и алчности ему было не занимать. Как на духу тебе скажу — я его пальцем не тронул! Был он тогда сильно хмельной, снова пытался «Духовные упражнения» всучить и тетрадку эту древнюю. Видать, деньги сильно понадобились. Молол какую-то чушь про домик на берегу моря, что на пенсию собрался, что с Зинкой уедет, новую жизнь начнёт. Денег я ему не дал, да и нет у меня такой суммы. Хотя очень мне хотелось эти письмена латинские получить. Чуял: что-то важное в них содержится.
![Марк Энтони - Цитадель огня. Мрак остаётся [Авт. сборник]](/uploads/posts/books/64964/64964.jpg)
