давать?
Кавелина смеялась и пожимала плечами, Фил видел это кончиками пальцев.
– Ну, потому что. Ты мне нравишься.
И кончиками пальцев я вижу, что она, красная, краснеет.
– Ты уже давно?
– Что – давно?
– Ну… не девственница.
– Полгода где-то. А что?
Ничего, Саша, всё ничего. То есть это было уже в девятом классе. С Метленко? Да какая разница? Хочет ли она спать, не в подсонье ли ухожу я где ты и где я и нет её или есть она и я и тебя нет. Обнимает и гладит и здесь сна нет я никогда не усну и ледяной ужас волною накатывает. Что же я наделал, что же. Но я так решил, но волна нахлёстывает под ложечку, Кавелина горячая, а Филу было холодно, она дышала сладковато, и пахло мускусом, и можно было закрыть глаза. Всё ничего.
Глава XVI
Трамваи пошли в шесть, и Фил пошёл с ними – от Английской площади через мост, через ещё один мост, через Трайгородскую сторону, которая спит, и ты в ней, через развязку у речвокзала, через дождь мелкий и зябкий пешком по Зимнему торгу, пошёл, и ни о чём не думал, с головою лёгкою, в место, которое почему-то называют «домой». Дома Фила ждали мама и грандиозный скандал.
– Так ты у нас пьянствуешь!
Она выскочила, как тень, бледная, разъерошенная, из комнаты на него, безумная:
– Где ты был!
Это не вопрос был, она подходила ближе, к лицу, обнюхивала по-собачьи, но я не пьян и мне совсем не плохо, и похмелье ваше – сказки.
– Был, говорю, где?
Она, кажется, не кричала так никогда, или же забыл я. Было время.
– У одноклассника, на Шталмейстерском переулке, дом пять. – Чего она ещё хотела? – Ах да, шестнадцатая квартира. Я дедушку поставил в известность. Спроси его, он подтвердит.
– Что ты пил?
– Пиво!
– Не ври мне, гадёныш, не ври мне! Я знаю, как от пива пахнет, как не от пива. Что ты думаешь, я папашу твоего каждую сессию не обнюхиваю? Мало мне одного алкаша! И не ври мне, не смей врать мне, я по глазам твоим читаю, что ты там делаешь!
– Знала бы ты, что я делаю…
– ЧТООО??? Ну-ка, руки дай! Руки дай, руки дай сюда!
Но я молчу, я не сорвусь, теперь мы поменяемся ролями. Так и будет.
– Руки покажи!
Она выдыхала на сторону, краснела понемногу. Пусть смотрит, не жалко. Он не наркоман.
– Ххххх, – выдыхала, смотрела и выдыхала над закатанными рукавами, – ну теперь тебе конец… лучше б ты совсем не приходил…
– Согласен, дурацкая была затея.
– Ты мне поговори, ты мне поговори ещё! Тебя даже наказывать бесполезно, ты там мне нервы портил и людям, теперь здесь и дедушке, и мне. Папа! А ты почему молчишь, ты хоть скажи что-нибудь! Это твой внук, бестолочь, шляется незнамо где и хамит матери ещё!
И дедушка вышел из комнаты, руки на груди сложив, и глаза пусты, как у засушенной бабочки, там в жёлтых белках голубые огонёчки потухшие, и бескровные губы выпрямлены.
– А я не знаю, как с ним разговаривать. Твой сын, ты и воспитывай, раз хамит.
– Со мной студенты, люди взрослые, так не разговаривают, я из тебя дурь-то выбью!
– Так я тебе и не студент. Я твой сын.
– Бить тебя надо было, ох надо, я всегда отцу говорила! Ты всех позоришь, меня, деда, отца, всю семью нашу! Такого сына, как ты, приличным людям стыдно иметь!
– Ну так сдала бы меня в детдом давно, раз такой плохой достался! – И теперь я закричу, потому что нет сил слушать. – Нового роди, ещё успеешь! Может, позорить тебя не будет! Хочешь, я фамилию сменю, хочешь?
– А ну не ори на меня!!!!! Я тебя… – Она ко мне, руки, взмахи, отхлещет по щекам, но смотрит.
Мама смотрела и молчала, потому что ростом равны мы. Я не закрываюсь, ударь меня, убей меня, раз я такой, как не надо тебе, попробуй, ударь меня, и я ударю в ответ. С бабой и стариком я справлюсь, мне так давно терять нечего, что и не помнит уже, когда было, что. Когда-то было, да потерял, но даже не надейся, мама, что ты мне в этом помогла. Я взрослый человек теперь, я сам себя закопал.
– Ну, убей меня, ну, убей!
– Истерику прекрати!
– Так убей же, ну! Раз такой сын плохой!
Но краска сошла с лица её, и она замолчала, замолчу и я. Что они сделают с ним? Фила втолкнули в комнату, заперли и долго о нём говорили, но он не подслушивал.
* * *
Потом мама ушла, но Фил не рисковал выходить и проверять деда на его беззвучный гнев. Тут слишком много гнева и так, но куда деться от себя самого, так, если внутри только кровь и гной волнами растекаются от тела, отражаются от стен и снова врезаются в тело. Фил не жалел о сказанном, но жалел, что заговорил. Он ведь старался, правда, старался. Я обещал тебе, что буду такой же хороший, как ты, но не могу. Сквозь кожу всё равно просачиваюсь я, точно не застывшая я земная кора, а бурлящий какой-то, зловонный океан сернистого расплава, лавы, бог знает чего еще. И вот, как не стараюсь застудить себя, всё без толку. Всё наружу, каждый божий раз. Не могу молчать, никогда не мог.
Фил лежал, раскинувшись морскою звездой по кровати, и наблюдал над трещиноватым потолком, весь глазодвигательные мышцы. Где-то, помню, в одном мультике, или не в одном, злодей – смуглый брюнет с длинными волосами и тонкими усиками выпускал глазами то ли молнии, то ли лазерные лучи, – скорее последнее, смотря по цвету, и двигал ими предметы, и опалял людей и животных. Лазером нельзя ничего сдвинуть, но только опалить, и Филу думалось, что, если выйти из нижней части тела, и даже из головы, и остаться только в глазах, у него тоже получится. Нормальный человек в четырнадцать лет, когда получают паспорт и готовятся к достойной взрослой жизни, или уж, на худой конец, пьют, ширяются и е… ся направо и налево, о таком уже не думает, тем паче всерьёз, не по чину это. Если ты в восемь читаешь Гюго, в десять – осиливаешь «Фауста», то к четырнадцати постигаешь глубины мироздания и тоже не расплёвываешься на мультики. Но Фил уже не корил себя за это – столько грехов и ошибок за душою моей, что мечтать прожигать
