бы мы «как-нибудь» воевали, Гитлер в Кремле бы сейчас сидел. Главное, Егорша, – страну сберечь.
– Куда ж она денется?
– А куда страны деваются? Как в песенке: «Вот она была – и нету…»
– Это вы про «союз нерушимый»? – снова съехидничал я.
– И про него, родимого. Он же только в песне «нерушимый». Помнишь, как Ильич сказал про Россию: «Гнилая стена, ткни – и развалится!»?
– Конечно, помню! – кивнул я.
Знаменитый разговор Ленина с жандармом, который советовал будущему вождю не лезть на стену царизма, знал любой советский школьник.
– А ведь со стороны-то Дом Романовых вечным казался! Так же и теперь… Пойми, парень, ты-то при разрухе не жил и думаешь, что все вокруг из железобетона. Не-ет, из гипса, если не из папье-маше. Я жил при разрухе и при раздрае, я-то знаю, на каких соплях все держится. Две-три ошибки – и руины. Причем враз, глазом моргнуть не успеешь. Строят да украшают постепенно, годами, веками, а рушится все почему-то сразу. Хрясь – и нету. Вот вы, ваше поколение, почему Сталина не цените?..
– Почему?
– Потому что живете при стабильности. Сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня. Так?
– Ну, допустим, так, хотя и не всегда…
– И вроде все само собой делается. Партия обещала – партия выполнила. Да? А само собой, без строгости, ничего не делается. Особенно после бузы. Революция – это, как бы тебе, парень, объяснить, – героическое хулиганство. Понял?
– И залп «Авроры»? – не удержался я.
– Ну, да! Зачем же боевым снарядом по архитектуре палить? Ладно, поозоровали, побузили, взяли Зимний, шлепнули Николашку… Поделом кровососу. А жену и детишек, конечно, зря прибили. Грех большой. Бог не простил.
– Вы верующий?
– Все люди верующие, Егорша, просто некоторые этого до самой смерти не понимают.
– А после? – улыбнулся я.
– После понимают, куда же деваться… Не перебивай! В общем, разошелся народ, распоясался, разбаловался, работать отвык. Кругом кровавая гульба. Грабили и насиловали в каждой подворотне. А хер пихать – не косой махать. Победивший рабочий класс тоже бастует – жрать нечего. Мужички чуть что – за обрезы берутся: продармейцев по оврагам гоняют да на осинах вешают. А бывшие спят и видят, что вот-вот все вспять покатится: вернутся они и всю Расею перепорют от Бреста до Владивостока. Вредительство опять же везде. Бывшим ведь надо доказать, мол, кроме них, никто со страной не совладает, без них все рушится и взрывается. Что делать? Ясно – что: гайки закручивать.
– Но люди-то не гайки!
– Гайки, Егорша, гайки, думающие, чувствующие, верящие, но гайки. Их все время туда-сюда крутить надо. Главное – резьбу не сорвать. Если этого не понимаешь, во власть лучше вообще не соваться. Сталин понимал.
– Ага, и миллионы невинных людей пересажал.
– Ну, не миллионы, не миллионы – поменьше… Это ты разных «голосов» наслушался. А что все невинные, тоже неправда. Я и сам сидел, насмотрелся. Вот ты читал «Один день Ивана Денисовича»?
– Ну, допустим…
– Скажи-ка, за что посадили Денисыча?
– За ерунду какую-то.
– Не за ерунду, а за дезертирство. Во время войны хуже считалось только предательство. И все у него там за ерунду или вообще безвинно страдают: молоко бандеровцам принес и «пятнашку» получил. Были ошибки? Были. Кого-то оговорили, кого-то оклеветали, кто-то под раздачу попал. А где же у Солженицына те, кто за дело сидит? Бандиты, предатели, казнокрады, самострелы, мародеры, насильники, спекулянты, паникеры? Нет их в бараке у Ивана Денисовича. Куда подевались? Такая война прокатилась, столько людей переломала. А все вроде как без вины срок получили. Лукавит ваш Исаевич, сам себя выгораживает.
– И вы за дело сидели?
– Пожалуй, что и за дело. Это как посмотреть.
– Не понял.
– Был у нас инженер из бывших, я втуз закончил, кое-что петрил, вижу, не так он дело ставит. Мне бы сразу в ГПУ бежать, а я все присматривался, перепроверял, боялся солидного человека оговорить, да и дочка его мне уж больно нравилась. Ну, а когда рвануло, тут всех подмели. И меня тоже. Почему не просигналил? Ты пойми, Егорша, время было сложное, путаное, переменчивое, тогда почти каждого – приходи и забирай. Этот поэсерил, тот у Колчака по мобилизации послужил, кто-то по тамбовским лесам озоровал, четвертый из бывших, да еще золотишко притаил, пятый был нэпманом и фининспекторов дурил, шестой вроде член ВКП(б), да его в уклоны все время шатало, как пьяного. Одним словом, тащи любого, кайло в руки да на Беломорканал. Так что при Сталине брали не всякого.
– Ну да, за опоздание на работу и за пять колосков сажали…
– Не надо повторять разную чепуху, – рассердился ветеран. – Ты теперь-то еще не попадал под облаву?
– Попал недавно, – гордо ответил я.
– И где ж тебя повязали?
– В пивном баре. Но я писательский билет показал.
– Ай, молодец! На пиво не налегай – мозги размягчает. Лучше уж водочку. Но в меру! Так вот, лет через двадцать будут врать, что при Андропове за прогул на улице хватали – и в кутузку сажали. А ведь он всего-навсего народ приструнить решил, с такой дисциплиной мы не то что коммунизма – самого плохонького социализма не достроим. Так же и при Виссарионовиче. Надо было людей в чувство привести. Разболтались. При царе рабочий человек по гудку вставал и к станку бежал, опоздал – сразу расчет или штраф. Вкалывали по двенадцать часов. После революции пролетариат гегемоном стал. Рабочий день – восемь часов и ни минутой больше. Без профсоюза и партячейки не уволишь, не накажешь. Вот гегемон и подраспустился: прогулы, опоздания, брак. А чуть нажмешь – сразу рабочая оппозиция тут как тут. Как быть? Дело к войне катится, а у нас ни танков, ни самолетов, ни хрена. С конницей Буденного на Гудериана не попрешь. Вот и припугнули пролетариат, мол, не хочешь добровольно на завод вовремя приходить – под конвоем доставят. С колосками та же история. Ты соображай, Егорша, крестьянин прежде на себя работал или на кулака с помещиком батрачил. У себя воровать не станешь, а мироед за своим добром в три глаза присматривает. И тут колхозы объявили, вроде как общее хозяйство. Общее? Ну и потащили… Как остановить?
– Объяснить.
– Объясняли, стыдили – не поняли. Осталось – напугать. Вот и пригрозили: посадим за любое воровство колхозного имущества, самое мелкое. «А за пять колосков с колхозного поля тоже посадите?» – «И за пять колосков тоже!» Сколько посадили – сто, тысячу, десять тысяч – никто не знает, но подействовало. До сих пор боятся.
– А если по-другому?
– Как?
– Заинтересовать.
– Чем?
– Рублем!
– Хотели. НЭП объявили. Один срам вышел да голод. Косыгин потом ввел
