носят лишь те, кто перемещается в пространстве на машине – от порога до порога.
– Смотри! – Я толкнул друга в бок. – Это же Клинский!
– Где? Нет. Хмырь какой-то…
– А ботинки?
– Не похож, хотя… – заколебался Золотуев, несколько раз видевший партийного босса на совещаниях.
– Пальто на нем твое?
– Мое.
– А шапка?
– Не моя…
– Иди! Потом разберешься.
– Ну, я пошел…
Дальше все случилось как в шпионском фильме. На пустой платформе сближались два человека: импозантный мужчина и бомжеватый субъект. Они сошлись на середине, обменялись рукопожатиями, затем шапками, потом шарфами и наконец пальто. На глазах изумленной дежурной бродяга превратился в солидного, номенклатурного гражданина, а импозантный Влад – в полубомжа. Преобразившись, они еще раз пожали друг другу руки, и Клинский державным шагом двинулся вверх, а Золотуев вернулся ко мне:
– Какой человек! Даже не упрекнул! – Его лицо светилось счастьем.
– Владик, – сквозь хохот спросил я, – как же ты шапку свою не узнал?
– А чем тебе не нравится моя шапка? – Он снял с головы замызганного кролика и любовно погладил. – Нормальная шапка, не хуже, чем у него…
– Кролики идут – бобры стоят… – заржал я, сползая вниз по колонне.
– Какие бобры? – обиделся поэт.
– С армянского радио…
– Молодые люди, может, вам наряд вызвать? – сурово поинтересовалась дежурная.
– Не надо. Уходим.
Был при советской власти такой популярный анекдот: у армянского радио спрашивают, что это такое: кролики идут, а бобры стоят? Ответ внезапен: демонстрация трудящихся. Посланцы общественности, шагавшие по Красной площади 7 ноября с флагами и транспарантами, были по преимуществу в кроличьих ушанках. А члены Политбюро, стоявшие на Мавзолее, – в ондатровых или бобровых шапках. Только Суслов, как всегда, в своем сером каракулевом «пирожке». Теперь этот анекдот надо долго объяснять, но тогда, в начале 80-х, все смеялись как ненормальные, наливаясь праведным гневом. Простого человека в те годы куда больше бесила дефицитная шапка на голове начальника, нежели сегодня – реальная классовая несправедливость. Ныне, когда сталелитейный гигант, детище двух пятилеток, почти даром достался вору в законе с невыговариваемой грузинской фамилией, анекдотов об этом никто не рассказывает и не пузырится от негодования. Куда идем? А главное – зачем?
Золотуев умер в 2006 году, едва отметив 60-летие. Лет за десять до смерти он плюнул на Москву, вернулся на родину, даже некоторое время возглавлял тамошнюю писательскую организацию. Будучи проездом в тех местах, я сходил на могилу со свежим крестом и венками, еще не выцветшими. Общие знакомые рассказали: после двух инсультов и пяти женитьб Влад почти не пил, разве – бокал-другой красного сухого для гемоглобина. Но это не помогло.
65. Ночной сталинист
Когда отшелушится лжи окалина,
Когда опять обложат Кремль враги,
Еще не раз вы вспомните про Сталина,
Шепча: «Святой Иосиф, помоги!»
А.
Приехав в Переделкино, мы с Гариком выволокли бесчувственного Влада из машины, с помощью Ефросиньи Михайловны затащили в номер (слава богу, он жил на первом этаже) и опрокинули на кровать, не раздевая, только разули: сквозь несвежий носок прорвался ноготь, похожий на полевой шпат. Гарик умчался на Сивцев Вражек к своей заждавшейся Маргарите, поклявшись «солнцем матери», что ранним утром сделает обязательную развозку газеты и вовремя заберет меня из Переделкино.
– Четыре дня не появлялся, непутевый, думали, на пятнадцать суток упекли… – ворчала «доярка», укрывая одеялом мерно дышащее тело Золотуева.
Напоив меня на ночь козьим молоком, она ушла спать на свой диванчик за шкафом, а я поднялся в номер, разделся, лег и ощутил себя атомной лодкой, которая после полугодового похода пристала наконец к родному пирсу. Но сон не шел. Бессмысленно полежав, я открыл Пруста, заложенного фантиком от «Красной Шапочки». Первый том романа «В поисках утраченного времени» обычно помогал мне заснуть. Пара страниц про зануду Свана с его бесконечными копаниями в шелухе дней – и ты дрыхнешь без задних ног. Я нашел место, где остановился в прошлый раз: «В самом деле, он обладал преимуществом даже перед людьми тонкими, но не бывавшими в высшем свете, – преимуществом человека, который там принят и потому не приукрашивает света и не чурается его – он просто не придает ему никакого значения. Любезность такого человека свободна от всякого проявления снобизма и не боящаяся показаться чересчур любезной, достигшая полной независимости, отличается изяществом и свободой движений, свойственными людям, чье гибкое тело послушно исполняет их волю без неуместной и неловкой помощи ненужных для этой цели своих частей…»
Каких частей? Что исполняет? Ничего не понял…
Однако в ту ночь меня не мог сморить даже Пруст, сам, кстати, страдавший жуткой бессонницей. В сознании, как крымские светляки, вспыхивали мысли о завтрашнем свидании с Летой, о парткоме и об исключении Ковригина, или вдруг перед глазами возникало мертвое от презрения лицо Нины, и в ушах скрежетал голос тещи: «Мы же тебя, дочка, предупреждали!»
«К черту!» – Рывком сев на кровати, я опустил ноги на холодный пол и увидел в окне воспаленную луну, похожую на софит. Накинув на плечи куртку, я спустился на первый этаж, в темный холл: там возле зеркала обычно стоял большой алюминиевый чайник с крепким отваром пустырника и валерьянки, его каждый день готовила Нюся и выставляла на ночь, если у кого-то из писателей расшалятся нервы. Считалось, отвар снимает еще и похмельный синдром. Чайник оказался почти пуст, мне с трудом удалось нацедить полстакана, но зато самой гущи – горькой и ароматной. Выпив, я собрался было идти к себе, но из закутка под лестницей меня окликнул прокуренный стариковский голос:
– Егор, ты, что ли?
– Я.
– И не стыдно тебе? Я в твои годы только до подушки добирался и сразу отрубался, если, конечно, молодка под одеялом не ждала…
– Не могу уснуть. Полнолуние.
– Тебе-то что? Ты же не упырь какой-нибудь. Или упырь?
– Скажете тоже…
– А разве пить кровь завтра не собираетесь?
– Чью кровь? – Я почувствовал себя как в дурном сне.
– Ковригинскую.
– Вот еще!
Недоумевая, я подошел ближе: в закутке сидел крепкий бровастый старик в полосатой пижаме и меховых тапочках на босую ногу. Лицо показалось знакомым: кажется, дед был на похоронах Кольского, но не выступал, иначе я бы узнал голос. Как зовут ветерана, тоже вспомнить не удалось.
– Присядь! Поговорим.
Я устроился рядом в продавленном кресле. От старика пахло пряным табаком, видимо, он курил сигареты «Ароматные».
– Хорошо ты про «скорбный восторг» на панихиде сказал, Егорша… Я думал, ты еще у могилы что-нибудь добавишь.
– Дождь пошел…
– Дождя испугались? Сахарные, что ли? Как вы без нас останетесь?
– Да уж как-нибудь, – съязвил я, обиженный сравнением с упырем.
– «Как-нибудь» нельзя. Если
