официантом, поэтому он тоже знает кое-кого. К тому же некоторых китайцев Пунь приводил в ресторан. Кое-кто их них стал потом приходить и сам, но Сань становится робким и немногословным в присутствии своих соотечественников. Ту легкую неуверенность, которую он всегда чувствует в обществе Пуня, Сань приписывает тому, что этот человек превосходит его своими выдающимися способностями и достойным образом жизни, но сегодня ему в голову приходит мысль, что, возможно, виной всему язык. У Саня странное чувство, что ему приходится напрягаться, когда он говорит на родном языке. Как будто он стал ему чужим.
Сань мгновение разглядывает прозрачное красно-желтое пламя примуса, прежде чем ставит на него чайник.
— Я навечно в долгу перед тобой, — говорит он.
Пунь легонько шлепает ладонью по столу и громко смеется.
— Вечность — это, кстати, довольно долго.
Смех Пуня резко обрывается, будто он уже думает о чем-то другом. Саню Пунь кажется кем-то вроде фокусника, с такой легкостью тому удается раздобыть китайские акварели, лицензию на открытие ресторана или организовать уличное освещение. Или наколдовать свежую питайю. Это Пунь устроил Саня на работу в Китайском клубе, а позже помог достать все необходимые разрешения и документы, и Сань так никогда и не решится спросить, какие у того связи, — из страха перед всевозможными властями и официальными инстанциями, который останется у него на всю жизнь. Пунь состоятелен, его семья живет в большой квартире неподалеку от Потсдамерплац.
— Как ты это делаешь? — спрашивает Сань.
— Ты о питайе? Я притворяюсь, что я тот, кого они видят.
В ресторане внезапно темнеет, словно небо в одно мгновение заволокли тучи, и когда Сань поднимает взгляд, он видит за окном людской поток, похожий на стаю рыб и состоящий, кажется, из сотен мужчин в одинаковой рабочей одежде, окрашивающей свет в помещении в синеватый оттенок.
— Думаешь, эти люди думают о вечности, когда стоят на своем рабочем месте на фабрике? — спрашивает Пунь.
— Наверное, они стараются думать как можно меньше, только ждут не дождутся конца рабочего дня, когда смогут пойти домой, к семье.
— Это не делает тебя одним из них, Сань.
Сань сосредоточивается на приготовлении чая, на этапах ритуала, которым он владеет не хуже матери, то ли унаследовав ее способности, то ли запомнив, как она делала это… да, так много раз, что хватит на целую вечность. Его успокаивают повторение и копирование ее движений от манеры поворачивать чайник и вешать полотенце на свободное запястье до того, куда поставить мисочку для слитого чая.
— Твой сын. Как вы его назовете?
— Герберт.
— Герберт. Это немецкое имя.
— Мы в Германии.
— Но ты китаец, и что бы себе ни напридумывал, я тебе скажу одну вещь. Я еще никогда не встречал человека, который был бы больше китайцем, чем ты.
Сань удивленно вскидывает глаза на Пуня, но при виде бесстрастной маски его лица отводит взгляд и смотрит в окно. В минуты затишья Сань часто стоит так с чашкой чая, с игаретой или положив обе ладони на прилавок. Он смотрит на мир за окном. Что-то подсказывает ему, что он должен ценить такие мгновения.
— В честь какого немца вы его собираетесь назвать?
— Никакого, — отвечает Сань, и это правда. — Это имя было в газете.
— Мальчик, который получит случайное имя из случайной иностранной газеты, которую вы даже не можете прочитать. Может, это имя мошенника? убийцы? Предателя? Вы выбрали малышу тяжелую одинокую судьбу.
— Может, статья о Герберте Вун Суне вовсе еще не написана.
— Ты хочешь сказать, статья о Сане Вун Суне.
Сань чувствует влажное тепло пара носом и кожей лба. Горьковатый успокаивающий аромат чая.
— Я сказал то, что хотел сказать, — говорит он, не поднимая взгляда. — Я вечно буду тебе благодарен.
Сань подает чай, держа его обеими руками, и кланяется. Пунь не сразу принимает чай. Сань рассматривает его блестящий выпуклый лоб, когда тот склоняется над пиалой и делает глоток. Пунь откидывает голову с закрытыми глазами, выпивает чай, причмокивает, открывает глаза и читает на бумажном фонарике:
— «Только самые умные и самые глупые люди не меняются». Спасибо за чай.
— Тебе спасибо.
— Но сможешь ли ты быть счастлив вот так?
Есть что-то знакомое, почти родное в неодобрительном выражении лица Пуня. Сань немного успокаивается, окидывая взглядом ресторан и думая об Ингеборг и детях. Внезапно его переполняет желание нарисовать их всех, хотя он не нарисовал и листочка с тех пор, как сидел среди публики в Тиволи. И в то же время в его душе отзывается нечто другое, словно далекая и длинная нота на границе слуха, и Саню вдруг кажется, что этот человек знает о нем больше, чем знает он сам.
— Но как мало значит то, что ты чувствуешь, по отношению ко всему бытию? — спрашивает Сань.
Пунь качает головой, и его голос звучит почти мягко:
— Ты древен, Сань Вун Сун. И одновременно безнадежно молод.
75
— Как оно называется? — кричит Оге.
— Белка, — отвечает Ингеборг.
— А по-немецки?
Ингеборг просто пожимает плечами, чтобы не разбудить Герберта, спящего на скамейке рядом с ней. Дети бегут за белкой гуськом: сперва Оге, потом Соня и, наконец, Арчи, бесстрашно ковыляя в паре метров за двумя старшими. Пять, четыре и два года. Каждый раз, когда белка легко подпрыгивает над травой, Соня испускает радостный крик. Ингеборг улыбается, косится на Герберта и переводит взгляд обратно на возбужденно охотящихся за зверьком детей. Это большая серая белка, каких Ингеборг никогда не видела в Дании. В ярком солнечном свете парка кажется, будто ее торчком стоящие уши полыхают как пламя. Животное привыкло к людям, и кажется, что оно подыгрывает детям. Поджидает их на задних лапках со склоненной набок головой, пока они не приблизятся на пару метров. И серией длинных прыжков снова увеличивает расстояние между собой и ними.
Наконец белка быстро и ловко взбирается на большой дуб и исчезает. Ингеборг слышит, как ее когти царапают по коре, а Соня визжит, словно надеется, что белка разожмет лапки и упадет.
Ингеборг закидывает голову и смотрит вверх на кроны деревьев. Листва дрожит, цвет листьев меняется с прозрачного светло-зеленого до темно-зеленого и черного, они непрерывно шелестят, словно далекий прибой. Внезапно она понимает: природа напоминает нам, что значит оставаться человеком, независимо от ситуации.
— Белка живет им[16] дереве? — это спрашивает Оге, стоя перед скамейкой.
— Да, наверняка она сделала себе домик в дупле. Там она хранит орешки.
— Для вас[17]?
— На зиму.
— Вас будет зимой?
— На деревьях не останется больше орехов.
