прикармливали дворовых собак и кошек.
Поскольку речь шла о многодетной мамаше, немедленно на место событий мамой был прислан участковый инспектор по делам несовершеннолетних. От визита инспектора толку, однако, оказалось мало, поскольку пьяная Нинка наотрез отказалась его пускать на порог. Через приоткрытую дверь она предложила инспектору на выбор такое разнообразие интимных отношений, о котором недавняя выпускница тульского пединститута и помыслить не могла в свои двадцать с небольшим лет.
Кое-как успокоив участкового инспектора, с визитом к Беликовым отправилась мама, прихватив с собой наряд милиции. Беседовать через дверь мама не любила, поэтому сразу предложила Нинке ее выломать, чтобы поговорить с глазу на глаз. Та совсем немного подумала и открыла. Краткая беседа прошла в холодной и недружественной обстановке, поскольку даже и сесть гостям было не на что. Из мебели присутствовала только одна кровать, на которой спала хозяйка вместе с каким-то мужчиной. Дети спали на полу. На вопрос мамы, отчего дети спят на полу, а мать на кровати, Нинка отвечала, что у детей вся жизнь впереди и они еще успеют наваляться на кроватях, а вот ей, видимо, не так много осталось, да и вообще лежит она на кровати не столько ради удовольствия, сколько по делу. Лежащий рядом с ней мужчина был сантехник, вызванный для починки унитаза, который починить оказалось невозможно по причине отсутствия самого унитаза, но оставить человека без платы за ложный вызов было бы просто неприлично, а поскольку денег у Нинки не было, пришлось…
Через неделю, после того как были собраны свидетельские показания соседей, дело было подготовлено для передачи в суд на предмет лишения Беликовой родительских прав. Суд состоялся, но сначала маму вызвали к городскому прокурору вместе с Беликовой и ее младшими детьми, поскольку из двух старших один уже сидел в детской колонии, а второй был в бегах.
Прокурор, который только что был переведен на эту должность с должности заведующего отделом агитации и пропаганды горкома партии, решил, что мама недостаточно агитирует и пропагандирует своих подопечных и потому они себя так асоциально ведут. Он решил дать маме в некотором роде мастер-класс этой самой агитации и пропаганды. Во время мастер-класса Нинка вела себя тихо и даже дремала, поскольку была не очень трезва, а вот маленькие дети прокурора не слушали, залезали под стулья, столы и в ответ на прокурорские просьбы немедленно вылезти и сидеть смирно хохотали, совершенно не по-детски ругали прокурора последними словами и даже предложили ему покинуть кабинет и уйти далеко – в те места, откуда не видно даже самого здания городской прокуратуры. Через полчаса или даже раньше прокурор сдался.
Лишение родительских прав в далекие шестидесятые годы проходило принародно, в здании какого-нибудь клуба или дома культуры. Приглашались все желающие, а нерадивых родителей, уже попавших в поле зрения милиции, специально приглашали повестками. Зал всегда был полон. Присутствующие соседи, сослуживцы и просто незнакомые люди живо и непосредственно реагировали на происходящее возгласами, которые мы не будем здесь приводить, поскольку они далеко не всегда были цензурными. Из присутствующих маме запомнился папаша, у дочери которого после фестиваля молодежи и студентов родился совершенно черный сын. Папаша требовал от властей этого дела так не оставлять и отправить своего внука к отцу в Африку. Он писал по этому поводу заявления в милицию, в прокуратуру и, наверное, в «Спортлото». Ни милиция, ни прокуратура, ни даже «Спортлото», которое обязано было откликнуться, не отзывались. Правду говоря, он и приходил на подобные мероприятия только для того, чтобы публично озвучить свои требования.
Родительских прав Нинку лишили. Потом прошел год. Потом еще десять и еще десять или пятнадцать. Дети Беликовой выросли. Почти все они, каждый в свое время, состояли у мамы на учете. Одна из девочек, кажется, ее звали Таня, после того как стала совершеннолетней, попала в колонию за кражу, писала маме оттуда письма, потом освободилась, взялась за ум, стала работать и даже вышла замуж за инженера.
Следы двух ее братьев потерялись – уехали на Север, на заработки, и пропали из виду. Еще один стал театральным администратором. Танина сестра Люда никуда не поехала, осталась в Серпухове и в середине восьмидесятых или в начале девяностых годов работала продавцом в палатке, где торговала печеньем и конфетами. Тогда из кондитерских изделий в продаже были только дырки от бубликов, а у Люды для мамы всегда были соевые батончики – те, которые при советской власти успешно притворялись конфетами. Маме они нравятся. Шоколадных конфет она не ест. Говорит, что от них у нее болит печень. Я так думаю, что от этих батончиков может заболеть все что угодно, но спорить с подполковником милиции, пусть и в отставке, у меня нет никакого желания.
Перехода к эпилогу я делать не буду, а просто скажу, что маму многие из ее подопечных любили. Особенно родители этих подопечных. Иногда приходили к нам домой благодарить за то, что мама уберегла их ребенка от тюрьмы. Приносили подарки. Мама не брала даже цветов. Родители обижались. Иногда очень. Одна бабушка принесла со своим внуком, которого растила одна, мешок картошки за то, что мама отбила внука от плохой компании и не позволила отчислить его из техникума. Мама вышла из берегов, и тогда бабушка встала перед ней на колени. Мама открыла рот… Тут в коридор вышел папа и тоже открыл рот. Бабушку подняли с колен, их с внуком напоили чаем и отправили домой вместе с мешком. Через какое-то время нам в дверь позвонила соседка и сказала, что возле нашей двери стоит мешок с картошкой. Хорошо бы его забрать, а то народ у нас такой – сейчас мешок стоит, а через минуту его и нет.
После ухода в отставку мама проработала еще семнадцать лет психологом в колледже и в семьдесят семь лет окончательно ушла на пенсию. Из трудных детей, которых она могла бы воспитывать, остались только мы с сестрой. Что вам сказать…
Моя первая рюмка
Воспитывался я до четырех лет у няньки, Марии Сергеевны Нукаловой. В детские ясли или сад тогда попасть было сложно, надо было долго стоять в очереди, потом долго сидеть на больничных, пока дитя научится кашлять и сопли на кулачок наматывать. Родителям же моим надо было пропадать на работе. Мама круглые сутки ловила и перевоспитывала малолетних преступников, а папа крепил обороноспособность родины в одном из почтовых ящиков, да еще и преподавал в техникуме. Вот и отдали меня бабе Марусе и деду Ване, когда я еще не курил, не выпивал, не
