не будем повторять то, что сказал начальник. Не всякая бумага может стерпеть слова капитана милиции.
Так или иначе, а мама пошла в общежитие и у первой попавшейся ей не очень трезвой женщины, одетой в засаленный байковый халат, спросила, как найти Колодку. Женщина посмотрела на маму, уперла руки в боки и сказала: «Это кто тут… Колодка? Я тебе сейчас такую Колодку покажу…». Мама сразу поняла, что задание она провалила. Может, и не сразу поняла, но мгновенно ретировалась и уже во дворе общежития спросила какую-то старушку, мирно дремавшую на солнце: «Тут у вас на кухне так вкусно тушенкой пахнет. Суп вы там, что ли, варите? Я бы купила банок пять. Не подскажете у кого? Если, конечно, не очень дорого». Ровно через пять минут к ней вразвалку подошел подросток лет пятнадцати, а еще через пару часов подросток раскаивался в содеянном и давал чистосердечные показания в опорном пункте милиции.
Впрочем, все это могло случиться только в самом начале маминой службы. Через несколько лет работы в детской комнате милиции нашего микрорайона имени Ногина ее уже знала каждая собака. Ходить с ней по улице было невозможно. Ее постоянно кто-то узнавал или она кого-то узнавала. Мама останавливалась поговорить со всеми – со взрослыми потому, что у них были непослушные дети, а детям (иногда это были дети очень большого роста) она всегда задавала множество вопросов – почему прогуливают школу, почему не работают, почему устроили драку улица на улицу, и невзначай спрашивала, куда сбыли украденные лобовые стекла от «Жигулей». Мама никогда не спрашивала «крал или не крал», «бил или не бил», «пил или не пил». Она всегда спрашивала «кому продал», «сколько раз ударил и куда», «портвейн пил или водку». Я это запомнил очень хорошо, потому, что мама и мне, и моей сестре задавала точно такие же вопросы, но не про украл, ударил или выпил, а про то, где был, почему так поздно ушел от своей девушки, хотя я и не собирался к ней даже приходить, и почему от меня пахнет женскими духами «Опиум»? На пять или на десять лет твоя девушка старше тебя?
Кстати, о допросах. В начале семидесятых, когда мама уже заведовала городской инспекцией по делам несовершеннолетних, у нее под началом служил один капитан – большой любитель радиотехники. Он из остатков лампового радиоприемника соорудил детектор лжи и с его помощью допрашивал своих подопечных. Не надо думать, что это был настоящий детектор. Никаких датчиков никто ни на кого не приклеивал, и самописец ничего не регистрировал. Это были просто остатки радиоприемника, но лампы светились, что-то в этих остатках потрескивало, пахло теплой пылью, а капитан сидел в наушниках, крутил ручки настройки и задавал строгим голосом вопросы типа: «кто с тобой пошел вместе бить стекла в пивном ларьке» или «кому вы продали украденный мотоцикл с коляской». Такие допросы всегда проводились один на один, а инспекторы, сидевшие в этой же комнате, уходили, чтобы не мешать, а вернее, не смеяться в самых ответственных моментах допроса.
Однажды мы с мамой пошли в продуктовый магазин в соседнем доме. Минут сорок мы в него шли со всеми остановками и уже почти пришли, но тут мама встретила свою бывшую подопечную, вставшую, благодаря маминым уговорам, на путь исправления. Это была девушка по имени Лена. Мне тогда было уже лет десять или двенадцать, и я уже мог отличить просто красивую девушку от настоящей красавицы. Лена была просто красавица. Мама стала спрашивать ее о новой жизни, о работе, о муже, который был каким-то начальником в местной жилконторе и считался человеком очень обеспеченным. Правда, не очень молодым. У Лениного мужа был небольшой физический недостаток – он ходил, ставя носки внутрь и как бы загребал ногами, за что его жители нашего микрорайона прозвали «снегоочистителем». Они вообще его не любили потому, что добиться от него какого-нибудь ремонта крыши или плановой замены батарей было практически невозможно – то фондов не было, то фонды были, но в них не было батарей, то сварщик, который должен был срезать старые батареи и приваривать новые, запил, то батареи завезли, а сантехник, который должен вместе со сварщиком…
Я стоял рядом с мамой и Леной и от нечего делать болтал пустым молочным бидоном. Мама спросила Лену: «Ну как новый муж? Ничего?» На что Лена кратко отвечала: «Ничего, Ларисмихална, ничего…». Потом помолчала немного, покусала губы и добавила: «Но… без ничего». Тут мама велела мне быстро идти в магазин и становиться в очередь за молоком. Я и пошел, но уже уходя услышал, как Лена шумно вздохнула и сказала… Нет, и через полвека я, пожалуй, не решусь повторить то, что она сказала о своем муже.
Надо сказать, что Лена была девушкой с непростой судьбой. Воровать она начала лет с четырнадцати. Ходила Лена по дворам и предлагала детям записываться в отряд космонавтов. Тогда дети еще хотели стать космонавтами. Подойдет к ребенку с висящим ключом на шее и предложит ему записаться в отряд космонавтов. Еще и спросит – с кем бы он хотел полететь – с Гагариным или с Титовым? Все хотели с Гагариным, а потому к нему всегда очередь была. Понятное дело, что записаться в отряд по-настоящему можно было только со свидетельством о рождении, которое лежало дома в шкафу, в серванте или в тумбочке под телевизором. Родителей, которые были на работе, ждать было некогда – надо было срочно записаться до отлета ракеты с Гагариным. Ребенок вел Лену домой и доставал из серванта свидетельство о рождении. Пока он его доставал Лена доставала деньги, кольца, серьги и прочие ювелирные украшения.
Вычислила Лену мама довольно быстро. Лена была из состоятельной семьи и ни в чем не нуждалась, но любила красиво пожить. И воровать любила. Нравился ей процесс. Воспитывали малолетку, воспитывали… Проводили работу с родителями. Подросла малолетка. Стала ездить в столицу нашей родины. Знакомилась там с иностранцами и… Ну, как это обычно бывает с иностранцами. Однажды договорилась Лена с тремя сирийцами, или ливанцами, или египтянами культурно провести время… Или это уже была не Лена… а Рая…
Нужно сказать, что мама, несмотря на то что подполковник милиции, совершенно не умеет рассказывать. Ее истории всегда перетекают, точнее сказать, перескакивают, одна в другую, а поскольку этих историй у нее множество, то к концу пятой или шестой истории мама напрочь забывает, с чего начала. Они с папой, когда папа был жив, всегда по этому поводу спорили. Даже когда мама рассказывала папе
