по запасам Эндрю), какие-то экзотические «бренди». Грузчики попробовали: забористый, собака. Распили бутылку, пока Валя говорила по телефону. Шибает, оценил Алик.
Вечером он застал дома мать, весело болтавшую с Лерой.
— Что-то случилось? — Алик насторожился.
— Пока нет, но случится.
Лера пошла с телефоном в ванную, кудрявый шнур тянулся сзади, как поводок.
Мать протянула сложенный листок.
— Из почтового ящика достала.
Алик пробежал глазами: «Судебная повестка… в качестве лица, привлекаемого к административной ответственности…». Взгляд фокусировался с трудом.
— И что теперь?
— Пока ничего. — Лидия закурила. — Повестка на мой адрес. Учти: он не отцепится.
— Меня посадят?..
— Если не заплатить, обязательно посадят. Эта цидулька — сигнал, он сам и принёс.
На безмолвный вопрос Алика терпеливо пояснила:
— Раздобыл бланк, вписал тебя ответчиком и бросил в ящик — мол, разберёшься. Номера нет, печати тоже. Повестку вручают лично, под расписку; запомни на будущее.
Мать встала: много дел, спешу.
Почему ты молчал, почему ты молчал, в отчаянье повторяла Марина. На тебя повесят растрату, долги, банкротство… Там было про банкротство? Твоя мама права: заплатить дешевле, но…
Ты знаешь, как это бывает, сестра, когда всё разбивается вдребезги? Мать нудила каждый день: особенно теперь, особенно теперь. Из-за ребёнка.
Больше деньги не обсуждали: толку-то. В глубине трепыхалась вялая надежда на то, чего не бывает — на чудо: ну пожалуйста, только в этот раз, я же никогда ни о чём не просил, а?.. Хотя просил, и не раз, но это не считается; теперь иначе, теперь Марина, взгляд её, от которого некуда сбежать. Она вязала что-то крохотное, кукольное; в тёщином шкафу нашла старые дочкины распашонки. Марина ждала мальчика. Алик — тюрьмы; ребёнку — мальчику ли, девочке — в его мыслях не было места, всё вытеснила бумага со страшными словами про суд, и временами почти хотелось, чтоб он начался — и кончился поскорее, с любым итогом, лишь бы не думать о нём больше.
…давно наловчился открывать новую пачку сигарет, а вначале подолгу мучился, нащупывая и ловя тоненький лукавый слюдяной хвостик: дёрни за верёвочку, дверь и откроется. Закурил и выдохнул дым в чёрную пустоту, где сам он и хозяин: вернулся с работы, в голове приятный хмельной туман, под руками прохладная клеёнка стола, дым уходит в тесное кухонное окно старой тёщиной квартиры. Сейчас за стенкой стукнет дверца тумбочки и выйдет Марина: опять накурил?.. И протянет очередную тряпочку: помнишь, это твоя мама подарила?
Ничего не помнил. Пробегал мимо почтового ящика, не поворачивая головы: вдруг там повестка? Мать говорила, должны из рук в руки — нужна подпись. Увидев почтальона, перебегал на другую сторону, кляня себя за трусость. Надвигал на лоб козырёк выгоревшей джинсовой кепки, постоянно носил солнечные очки.
— Ох, и дурак я был! — объявил громко, подняв голову к потолку. — Редкий болван: солнца боялся; а сколько того солнца видеть оставалось?!
Дурак: боялся Влада, повестки, суда. Другого надо было бояться, да кто знал. Ещё дымилась та сигарета, когда зазвонил телефон, и Марина протянула трубку: твоя мама.
— Грузчиков обеспечишь? Я переезжаю в четверг. Всё, жду!
Ты не поняла, сестра, кто помог? Я тоже сначала не понял. А просто мать продала квартиру. Ту, приватизированную, где мы с ней жили (и куда ты ни разу не пришла), классная была хата: три комнаты с балконом, удобная кухня, мусоропровод. Продала — за доллары ваши зелёные! — чтобы деньги Владу отдать. Она сама нашла агента, тот привёл покупателя… Бо́льшую часть мебели продала и переехала в эту дыру, можешь убедиться. Считается — однокомнатная квартира, у вас в Америке небось такую нору днём с огнём не сыщешь. А вон там закуток вроде аппендикса, видишь? Мать втиснула туда диван и назвала его «прокрустово ложе». Мало ли, говорила, вдруг кто-то приедет — заночует.
А кого она ждала, не тебя ли?..
Никогда такая мысль не приходила в голову, а сейчас, репетируя разговор, подумал: вдруг она и впрямь её ждала?
На том диване мать и умерла; но в солнечный день переезда до этого было далеко. «Хозяйка, куда книжки ло́жить?» — орали грузчики (спасибо, Валя отпустила на полдня). В этом закутке и складывали расползавшиеся стопки — расстаться с книгами мать не могла. Потом читала другие, в скользких переплётах, с пышноюбочными блондинками и широкоплечими соблазнителями на обложках. Что она в них находила?
Сумму не назвала. Про доллары сказала: скучные деньги — все зелёные, как трёшки… помнишь? Ещё бы не помнил, но здесь бабло серьёзное, не трёшки. Сколько бы квартира ни стоила, во все времена действует железный закон: недвижимость всегда дорожает. Она уверяла, что сделает из этой «квартирки» конфетку, здесь будет уютно, вот увидишь;
главное, что светло, правда? Действительно, свет скрашивал убогость, и Лидия принялась наводить уют. Он красил подоконники, мать строчила занавески. Марину, с выпирающим животом и отёкшими ногами, мать отправила домой.
Закрыть глаза — открыть; эффект одинаковый, помнишь не глазами. С лестничной площадки дверь открывается внутрь и крадёт место у прихожей, и без того тесной. На стене ввинчены крючки для пальто, а дверь в комнату, по злой иронии, тянуть надо на себя, так что прихожая превращена в мышеловку с двумя входами. Войдя, спотыкаешься о туфли, в это время на голову падает одёжная щётка.
«Сколько мне места надо, — повторяла Лидия, — к чему те хоромы?». Голос весёлый, а в глазах тоска. Зато как она радовалась: никакой суд тебе не грозит! И комната просторная, света много.
Светлая комната примиряла с прихожей. На кухне (гибрид тамбура и курятника) с трудом уместился буфет и крохотный стол, от стульев пришлось отказаться — мать заменила их ненавистными табуретками, на одной из которых Алик сейчас и сидел. «Чудесная квартирка, — чирикала по телефону мать, приглашая подруг, — идеальная келья для холостяцкой жизни. Ничего лишнего! Новоселья не устраиваю, просто попьём чаю».
В описании новой квартиры санузел именовался «компактным». Сортир для Дюймовочки, хмыкнула мать, зато избавлюсь от своего мастодонта. Так она раньше называла письменный стол отца, а теперь стиральную машину. На машину положила глаз дворничиха, суетившаяся рядом, и вечером того же дня её муж уволок трофей. От вопроса «сколько», Лидия отмахнулась: «Советская стиральная машина, ей в обед сто лет!»
Несколько дней назад она рассталась с любимой квартирой и вещами, огромной суммой денег — и… Дворничиха рассыпалась в благодарностях и спрятала кошелёк.
Удивительны не перемены, а привыкание к ним. Мать привыкла к тесноте, шуму за стенкой и наверху, привыкла закрывать кухонные шкафчики, чтобы, при её росте, не расшибить лоб. Остатки мебели
