расставила, воссоздав географию своей прежней комнаты, хотя из двух секций осталась одна, вместо старой «Лиры» привезли диван… Алик облегчённо вздохнул, проводив тахту: как ни старайся думать о другом, пальцы вязали невидимые узелки. «Алёша бабки считает», — острили грузчики.
Он приезжал сюда, что-то двигал, укреплял. Новизна стёрлась — иногда казалось, что квартира прежняя, просто не заходишь в другие комнаты. Чего-то привычного не хватало… Мебель, книги расставлены, любимая матерью керамика на тех же полках.
Алик огляделся и не поверил своим глазам: отец?.. Портрета не было ни на одной из стен, ни в глухом закутке, где стояли нагруженные коробки, ни на кухне. Хотел спросить и спросил бы тем же вечером, если бы Марину не забрали в больницу.
Ваша жена была похожа на мать? Какие между ними были отношения?
Психотерапевт сажала его на кожаный диван, и он боялся пошевелиться, чтобы не соскользнуть. Шуршание перелистываемой страницы (она что-то записывала), шорох и скрип стула. Тётка ждала ответа. Что-то тикало, как часы. Бомба у неё тут, что ли? Так я и рассказал. Или устроить ей театр одного актёра? Может, тогда больше не нужно будет сюда мотаться?
— Моя жена… Моя мать…
Продолжайте, пожалуйста.
— Мне трудно найти нужные слова… Мать… она сразу полюбила мою жену. Жена восхищалась мамой. Общие интересы сплачивали, конечно. Они ходили в театр, а потом обменивались впечатлениями за чаем.
Интересно, откуда выскочило слово «сплачивали», сроду не употреблял.
Они вовлекали вас в свои беседы?
Клюнула!
— Временами да, но я не всегда ходил с ними. Чаще они мне просто рассказывали.
Ваша детская травма не мешала отношению жены к матери?
Сволочь!! Откуда она знает? Он впервые благословил слепоту, эта гадина ничего не прочитает в его глазах. И поднял брови.
— Но моя нога давно зажила.
Вопросительная интонация удалась, недоумение тоже к месту. Знает из истории болезни, вот откуда. Зато про «ножички» ни черта не знает.
Врачиха озадаченно помолчала. Помучайся, дрянь такая, злорадно подумал Алик.
Мы с вами встречаемся, чтобы вам помочь.
— Вы можете вернуть мне зрение?
Нечаянно вырвалось.
К сожалению, это не в моих силах. Я помогаю вам избавиться от тревоги. Вы должны расслабиться.
Чтобы расслабиться, мне нужно покурить. Он потянулся к нагрудному карману, где сигареты.
Прошу прощения, но в клинике курить нельзя.
Да что там у неё тикает, чёрт возьми?
Спросить, что ли? Но не решился.
Какая у вас в детстве была любимая игрушка?
На таком диване ни сесть ни лечь. Она снова об игрушке. Подержать паузу.
Мне покупали много игрушек. А любимая… Самолёт, пожалуй. Такой на колёсиках. Я не знаю, продаются ли такие сейчас.
Вот здесь озаботиться, вдумчиво нахмуриться, словно погрузился в воспоминания.
Попробуйте рассказать о том дне, когда вы вернулись из школы…
Раздался громкий, настырный звонок.
Алик вздрогнул.
Наше время истекло, встретимся через неделю.
Будильник. Это будильник тикал. А вот хрен мы встретимся через неделю.
37
DEAD END.
— Нет! — громко повторила Вероника. — Почему Волгина, ведь Михайлец?..
Ни один лист не шевельнулся.
Вышла замуж? За восемьдесят пять прожитых лет можно было сделать это не раз, и господин Волгин, кем бы он ни был, явно здравствовал — его могилы Ника не обнаружила.
Встреча представлялась иначе — как угодно, но не так. Они могли столкнуться на улице, в магазине, под навесом троллейбусной остановки.
…как и произошло весной незабываемого семьдесят пятого, когда всё называлось тёплым словом «Мишка». К нему на свидание Ника и спешила, высматривая троллейбус.
— Я тебя по всему городу ищу!
Вот уж эффект неожиданности. Десять лет прошло, а тон у матери был непринуждённый, словно расстались вчера на пару-тройку дней.
— Зачем?
— Очередь на квартиру подошла. Твоя подпись нужна.
Стоявшие на остановке прислушались.
— Отойдём, я не спешу.
Зажёгся зелёный свет, они прошли в сквер.
Зато я спешу, раздражалась Ника. Мать села на скамейку, закурила.
— Раз в жизни можешь и выслушать, тебя тоже касается, — она выдохнула дым. — Поскольку у меня разнополые дети…
Мать легко жонглировала казённой терминологией. При разнополых детях каждому предоставлялась отдельная комната. Достав какую-то справку, Лидия щёлкнула шариковой ручкой: «Подпиши, что ты согласна».
— Мне двадцать пять лет. Я не буду с вами жить.
— И не надо. Была бы честь предложена. Речь идёт о том, что три комнаты лучше, чем две. Тебе безразлично? — И сама ответила: — Да ты никогда не жила интересами семьи.
— Разве у нас была семья?..
Лидия промолчала — терпеливо ждала; заботливо сдула с сумки пепел. Маникюр, изящный плащ, модные туфли; ни сединки в волосах.
— Очередь подошла. Я надеюсь, что хотя бы ради брата…
— Но у моего разнополого брата будет отдельная комната, разве нет?
— А ты не вернёшься домой?
— Нет. Извини, я спешу.
Мать сунула бумажку в сумку.
— Твоё дело. Но знай: когда мне понадобятся деньги, я тебя под землёй найду. Будешь алименты мне платить. Запомни.
Какие алименты?
Абсурдное слово неожиданно обрело смысл через много лет, когда Роман и Вероника решили эмигрировать: среди рогаток, тут и там расставленных ОВИРом, фигурировала справка об отсутствии материальных претензий со стороны родителей. Поскольку свекровь ехала вместе с ними, необходимо было получить согласие Лидии. Воспоминание о разговоре на скамейке моментально ожило: квартира, исполком, разнополые дети. Роман отреагировал хладнокровно, как всегда: «Ну, вряд ли она всерьёз… Если потребует, заплатим отступные с продажи мебели — не миллион же?.. И забудем». Алиса Марковна поддержала: «Заплатить всегда дешевле».
В какую сумму могут обойтись «отступные», Ника не представляла, и шла в адресный стол, снова и снова прикидывая, останутся ли хоть какие-то деньги после продажи книг и мебели.
Через двадцать минут она вышла, но как очутилась на скамейке, не помнила — читала и перечитывала куцую бумажку:
«Михайлец (Подгурская) Лидия Донатовна, 1927 г. р., прописки в *** республике не имеет».
Женщина по фамилии Кузнецова заверила справку, подтвердив: «Нет, девушка, не умерла, все умершие здесь у нас обозначены. Скорее всего, переехала гражданочка».
Пропуск в Америку ценою в один рубль.
Облегчение: жива! Жива, ведь умершие у них обозначены.
К остановке подошёл троллейбус, и только тогда Ника узнала скамейку: та самая. Поднявшись, она положила справку в сумку странно знакомым движением, словно когда-то видела этот жест.
До отъезда побывала на кладбище, где в то время было намного меньше могил, и той, которую Ника боялась увидеть, не было тоже.
Лидия Донатовна Волгина умерла на восемьдесят шестом году жизни, пережив старшую сестру на тридцать лет.
Представить её состарившейся Ника не сумела: такой
