пост?
Торопясь и волнуясь, мама рассказывала о событиях последних недель: о ликовании, охватившем всех, когда повстанцы заняли деревню, когда вернулась молодежь, ушедшая с Мортоном Голой в горы, о той страшной ночи, когда жители деревни танцевали вокруг повешенных тел Малоло и охранников, и об ужасе, охватившем всех, когда появились вертолеты и танки. Она сказала:
— Я всегда считала, что назначение армии защищать нас от врага. Теперь же оказалось, что она с нами воюет.
Мама говорила о бегстве жителей при появлении войск, об их возвращении беспорядочными толпами, о той пугающей тишине, которая опустилась на деревню, когда секли односельчан, не имевших документов, а потом уводили их колоннами в горы в сопровождении вооруженных автоматами солдат. Волнения проходили не только в Пондоленде, но повсюду в ЮАР, говорила мама. И это непременно приведет к каким-то изменениям в стране, власти должны отказаться от своей прежней политики.
Я тоже надеялся на перемены. Ждал, что старосту Мбеле переведут в другое место, а судья ван Хаарен не будет больше вести судебные расследования в нашей деревне.
Однако дни шли, а ничто не предвещало обнадеживающих перемен. Много раз предпринятые мной попытки попасть в Бизану, чтобы оттуда позвонить епископу, ни к чему не привели. В конце концов я получил десять ударов плетью и был приговорен к трехнедельному заключению. А через три дня после того, как меня выпустили, приехал судья ван Хаарен.
Внизу у леса остановилась черная машина и грузовик с солдатами. Из машины вышли судья ван Хаарен, прокурор и два чиновника-африканца. Все они направились к дому старосты.
Я бросился за ними и попросил разрешения поговорить с судьей. Охранники грубо оттолкнули меня, но я продолжал настаивать, и тогда из дому вышел староста Мбеле.
Я не раз обращался к нему и раньше, но он гнал меня прочь, не удосужившись даже выслушать. Я пытался показать ему письмо епископа, в котором тот самым похвальным образом отзывался о всей нашей семье, но он швырнул его мне под ноги. Теперь я снова протянул ему это письмо и настойчиво попросил показать его судье. Он смерил меня холодным, безразличным взглядом, но, к моей радости, взял письмо и вошел с ним в дом.
Некоторое время спустя мне разрешили войти к судье. Он был не один, в глубине комнаты стоял прокурор. Вернув письмо, судья спросил:
— Что вы хотите? Я знаю епископа Мэттьюза.
— Мой отец — честный, благородный человек, — горячо произнес я. — Пожалуйста, положите конец его страданиям. Освободите его.
— Он может освободиться, если сам этого захочет, — ответил судья, доставая из папки какие-то бумаги и перелистывая их.
Я стал говорить, что отец всегда стремился предотвратить беспорядки и насилие и что люди уважали его за мудрость.
— По-вашему, поступать мудро — значит делать то, что хорошо для вас, — вдруг резко сказал судья, повернулся ко мне спиной и пробурчал: — Сегодня с делом вашего отца будет покончено. Идите.
Я попытался спросить, что он имеет в виду, но Мбеле вытолкал меня наружу.
— Нам уже ничто не поможет, — сказала мама, как во сне. — Предпримем мы что-нибудь или нет, это не важно. Они поступят так, как задумали, несмотря ни на что.
С трудом опираясь на палку, которую я ей сделал, мама спустилась вместе со мной к лесу, чтобы присутствовать на заседании суда.
Поскольку в деревне почти не осталось мужчин, площадка, где проводились суды, была окружена одними женщинами и детьми. Появились судья и прокурор в сопровождении Мбеле и четырех охранников.
Мы все смотрели на низенького, коренастого, со светлыми волосами и маленькими серыми глазками судью и неотрывно следили за его спокойными, уверенными движениями. Он уселся в красное кресло и разложил перед собой бумаги.
Было рассмотрено двенадцать дел. Два молодых парня, задержанных в горах, были повешены. Шестеро других, обвиняемых в оказании помощи повстанцам, приговорены к пожизненной каторге. Остальные получили от шести месяцев до одного года. Затем судья произнес:
— Джон Тугела.
Мы и не заметили, как во время вынесения приговоров подъехал фургон. Охранники побежали к машине.
— Они привезли его, — тихо проговорила мама, не сводя глаз с фургона. — Там, в той машине, отец.
Охранники открыли боковую дверь фургона и вынесли из него отца. Один держал его под мышки, другой за ноги. Волосы и борода отца, которая выросла за время пребывания в карцере, были белыми как лунь. С закрытыми глазами он лежал на руках охранников, и казалось, что он уже не дышит. У меня сердце готово было разорваться на части при виде того, как он исхудал, какое у него было изможденное, осунувшееся лицо, серое от пыли. И брови совсем поседели. Вдруг я заметил, что его тело сотрясает дрожь.
— У него лихорадка, — вскрикнула мама. — Посмотрите, посмотрите. Его трясет. Он болен. Джон! Джон! — громко позвала она. — Джон! Ты меня слышишь?
Боль и страдание так исказили мамин голос, что я с трудом узнал его. Но отец услышал ее. Глаза его были по-прежнему закрыты, однако он шевельнул рукой, словно хотел сделать какой-то знак.
К маме подскочил охранник и приказал ей замолчать.
— Туда, к тому дереву, — бросил судья.
Охранники отнесли отца к дереву, посадили, прислонив к стволу, и, продев под руки веревку, привязали, чтобы он не упал.
Веки отца вздрагивали.
Мама спрятала под шалью свои забинтованные руки, чтобы отец не увидел их, и снова позвала:
— Джон!
Она не обращала внимания на подскочившего к ней охранника и говорила:
— Джон! Если ты можешь открыть глаза, посмотри на нас. Мы здесь. Со мной Давид. Джон! Посмотри на нас!
Охранник пригрозил, что уведет маму, и тут отец открыл глаза. Взгляд его остановился на маме, потом он перевел его на меня, потом снова на маму. Я видел его ласковые, добрые глаза, которые вдруг вспыхнули радостью. Он узнал нас! Он был с нами! Его глаза светились счастьем!
Судья ван Хаарен произнес, обращаясь к отцу:
— Отвечай, готов ли ты покориться и в доказательство этого принести извинения старосте? Если откажешься, получишь десять ударов плетью за неподчинение властям.
Один из охранников вышел вперед с длинной кожаной плетью. Судья громко и медленно повторил:
— Джон Тугела, готов ли ты подчиниться властям этой страны?
Отец смотрел судье прямо в лицо. Руки его шевельнулись, и тут же голова упала на грудь, а тело, обмякнув, повисло на веревке.
— Джон! — закричала мама страшным голосом.
В толпе раздался приглушенный ропот. Охранники переглянулись. Судья стукнул ладонью по столу и закричал:
— Тихо!
Он сделал знак охраннику, тот принес из дома старосты ведро воды
