От воспоминания об этих словах стало внезапно жарко. Не нужно ей никакого свободного пространства от Петровича и мамы! Они всегда будут рядом, даже на расстоянии в тысячи километров!
– А вот о метафизической живописи… Тебе нравится метафизическая живопись?
– Простите, Игорь Германович, мне нужно сделать срочный звонок, я отойду на минуту.
– Конечно!
Лена вышла в холл.
– Алло! Папа? Добрый вечер! Нет, ничего не случилось! Всё в порядке! Нормально! Я просто хотела сказать, что очень соскучилась по тебе. Я вас с мамой очень сильно люблю!
Нет, не загрустила, с чего ты взял?! По голосу? И совсем не печальный! Тебе показалось! Нашу старую присказку? Конечно, помню! «Всё будет так, как будет, ведь как-нибудь да будет. Ведь никогда же не было, чтоб не было никак!» Голос повеселел? Это оттого, что я с тобой поговорила!
Где я? Да… в одном городе… Сначала хотела остаться на неделю, но вернусь раньше: я уже узнала всё, что хотела узнать. Завтра поеду домой. Да и что мне здесь долго делать – в чужом городе?!
Весеннее солнце грело ласково, на сугревках тянулась вверх молодая травка, а ветер приносил с огромного пруда волны холодного воздуха, серая рябь бежала по воде. «Самая простудная погода», – подумала баба Катя, поправляя шаль на голове. Скамейка у материнской могилки скособочилась, нуждалась в покраске, да и крест бы поправить не мешало. Только деда не дождёшься – он больше по части бутылочки проворный.
Вот и сейчас: специально позвала его на кладбище после родительской, чтобы народу поменьше, чтобы не пошёл старый по всем знакомым вкруговую, но он и тут уже ухитрился углядеть дармовую выпивку и пропал. Непутёвый, одно слово… Как только с ним жизнь прожила? Каким был по молодости – таким и остался, ничуть не изменился. Улыбнулась сама себе: как же не изменился-то? И ростом ниже стал, и от кудрей чёрных ничего не осталось – плешина одна. А всё королём смотрит.
Баба Катя вздохнула, не спеша стала прибирать могилку, убирать сухую траву. Солнышко пекло спину, но скидывать пальто она не стала – пусть застарелый радикулит прогреется как следует. Народу вокруг почти не было, все уже побывали, помянули, прибрались, лишь рядов за семь, далеко – не видно, сидела компания да слышался разговор, чересчур громкий для кладбища: видимо, уже напоминались и хватили лишнего. Не туда ли старый отправился?
Посмотрела вокруг: а кто же это совсем рядом с ней, в ближнем ряду, у Нины? К ней ходить было некому: никакой родни, разве подружки на минутку заглянут, и баба Катя присмотр за могилкой взяла на себя – уж очень хорошим человеком была эта Нина. Катерина вгляделась: мужчина, нестарый ещё, весь седой, ставил небольшую оградку на могиле. Рядом лежали инструменты – видно, настроен серьёзно. Кто бы это мог быть? Неужто Семён вернулся? Нет, вроде не похож…
Семён с Ниной жили в квартире напротив. Молодые ещё – было им по тридцать или нет? Вроде и не было… Нина – добрейшей души человек, всегда Катерину выручала с деньгами до зарплаты, а также по-соседски угощала пирогами. Тогда, двадцать лет назад, Катя ещё работала – до пенсии оставалась пара годочков.
И Семён был парень хоть куда, прямо как её дед в молодости, – красивый, высокий, крепкий. Работал на хорошем месте, Нину на машине возил. Детишек у них, правда, долго не получалось – но они надежды не теряли. А Господь, видимо, не зря детей не давал – как бы они потом без матери и отца росли?! Да, Семён-то всем был хорош, но вот имел один недостаток серьёзный – заводился с пол-оборота. Гневливый, вспыльчивый – не свяжись. Чуть что не по нему – кровью нальётся весь, как бык ноздри раздувает, каблуком землю роет. Правда, с женщинами никогда не связывался – это да. Мать свою любил, жену пальцем не трогал. А вот с мужиками… Идёт, бывало, с работы, аж лицом тёмный, пыхтит как паровоз – это ему опять что-то не под нос сказали. Смотришь, полчаса прошло, на балкон выходит – уже лицо другое, не злое. А это Нина постаралась – ласковая, добрая, она ему, злющему-то, сразу – раз и тарелку с борщом под нос. По голове погладит, приласкает – его и отпустит.
И вот как-то раз, дело к ночи уже, Катерина фильм по телевизору смотрела – в дверь ломятся, кулаками колотят. Она испугалась, деда с дивана подняла. Открыли – Семён бледный стоит: «Я Нину убил».
Как так – убил?! Побежали на площадку, зашли в квартиру – лежит Ниночка на кухне на полу мёртвая. Он, вишь, толкнул её, да в недобрый час – она о табурет споткнулась, упала и об угол стола виском и ударилась.
Как же он горевал-то! На суде просил-требовал, дайте мне, дескать, высшую меру наказания! Посадили надолго, после этого о нём и слышно не было. Да что она сейчас думать-гадать будет – пойдёт и узнает.
Баба Катя набралась храбрости, тихонько подошла к мужчине, несмело поздоровалась:
– Бог в помощь!
Седой оглянулся, после паузы негромко сказал:
– Здравствуйте, тётя Катя.
– Семё-ён! Ты ли это?! Живой-здоровый…
Он не ответил. Посмотрел внимательно:
– Не вы ли за могилкой ухаживали?
– Я…
– Спаси вас Господь!
Тяжело опустился на скамейку, сник головой:
– Я-то живой… А Ниночка моя…
В голосе слышалась застарелая мука.
На тропинке и под скамьёй пробивалась молодая крапива. Пели птицы. На ель рядом с могилкой опустилась здоровенная пёстрая сорока, застрекотала весело – Семён не поднял низко склонённой седой головы. Баба Катя почувствовала, как острым кольнуло сердце, подошла ближе, присела рядом:
– Бедный ты мой, Сёмушка… Что же ты? Как? Где живёшь? Отсидел?
– Отсидел, тётя Катя.
– Как там, в тюрьме-то, тяжело тебе, чай, было?
– Всякое было. Да я радовался, когда тяжело. Ждал, что облегчение душе будет, если тело-то помучится. Не было облегчения. Стало легче, когда в Бога поверил. Теперь знаю, что в раю Нина. А я уже на земле свои мытарства начал проходить. Знаю, что молится она там за меня, – по молитвам её милосердной души Господь мне Себя открыл. Я вот сейчас всё вспоминаю – так это ведь не я был совсем. Будто не со мной это происходило… А отвечать – всё равно мне.
Баба Катя задумалась:
– Так ты теперь верующий?! Что – и в церкву ходишь?
– Хожу. Я после зоны в монастырь поехал. Только там меня не взяли – и правильно сделали, куда мне, с моими грехами, в братию… Старец сказал: «В монастырь тебя пока не возьмём. Иди-ка ты в приют при обители – ухаживай за больными, за калеками». Я и пошёл. Живу там, что скажут – делаю.
– И – как?
– Старец за меня молится, так думаю. Стараюсь потяжелее работу на себя взять, по ночам встаю к больным. За кем ухаживаю – тоже молятся. По их молитвам надежда появилась.
– На что надежда-то?
– На милость Божию. Простите, тётя Катя, отвык я много говорить – устал. Дай вам Бог здоровья! Сейчас ещё поработаю, да и пойду. Ненадолго приехал – могилку поправить, памятник поставить.
– Хорошо, сынок, работай… Я тоже пойду.
Вернувшись к себе, ещё долго оглядывалась. От седого чуть тянуло ладаном, лицо его было светлым. И весь он – какой-то лёгкий, тихий – действительно совсем не походил на прежнего мрачного, темнолицего Семёна.
– Катя-Катеринка, ты моя малинка!
– Пришёл, старый! Где носило-то тебя?! Еле на ногах ведь держится – посмотрите на него!
– А кто там у Нины?
– Не узнал?! Это Семён!
– Какой Семён?! Совсем моя Катя-Катеринка слепая стала! Ничего общего с Семёном! Я что, соседа бывшего не узнаю, что ли?!
– Говорю тебе – Семён!
– А вот сейчас проверим!
И, расхрабрившийся от стопки – пошёл к седому.
До растерявшейся бабы Кати доносилась только брань, которой потчевал её дед соседа. Тот стоял молча, потом, не изменившись в лице, что-то ласково ответил.
Дед развернулся и поковылял назад. Вернулся – довольный:
– Я же говорил тебе – не Семён это! Кабы Семён был – я бы тут уже пятый угол искал! Я его и так и этак – а он хоть бы разок сругался! Отцом назвал… Другой это человек, Катерина!
И баба Катя не стала возражать мужу.
Ольга сидела за прилавком свечного ящика храма Всех Святых и тихо плакала.
Служба закончилась, прихожане разошлись. Ушёл и батюшка. В храме был полумрак. Горели лампадки на кануннике и у Распятия.
Ольга стоит за свечным ящиком по воскресным дням уже полгода. Работает во славу Божию, помогает храму по благословению священника.
Раньше в церковь ходила по большим праздникам, но вот пришлось обратиться к Господу с просьбой – дети поступали в институт. И стала она заходить в храм чаще. То свечку поставит, то молебен закажет.
А потом дети поступили, уехали из дома в большой город. Тоже надо за них помолиться, как-то они там, не обидел бы кто. Так и воцерковилась. И когда отец Василий попросил помочь храму и поработать по воскресным дням в свечной лавке, согласилась.
Теперь уже не представляет себе жизни без любимого храма, маленького, уютного. Такого намоленного и благодатного. Молитва в храме идёт уже сто тридцать лет. В городе это единственный храм, который не разрушили, не превратили в Дом культуры или кинотеатр.
