убедишься, какая это яма по сравнению с Краковом! Я тебя познакомлю с краковскими социалистами!
— Что ты врешь? Откуда ты их знаешь?
И вдруг Адамский совершенно трезво сказал:
— Павел… Я кое-кого знаю… Меня, конечна, не допускают в святая святых… На Висльную или на Свентэго Филипа. Но когда на меня сваливаются с неба пенензы, я передаю, сколько не жалко, на Свента Кшижа семь… На вязней[1] политычних… Как веревочную лестницу… Жаль, что мы с тобой прикончили эту пузатую пани (посмотрел на пустую бутыль), надо бы выпить…
Неожиданный поворот разговора отрезвил Павла Кордина.
Он растянулся на трех сиденьях и, делая вид, что дремлет, размышлял. По законам бытия, в коем он вырос, Павел Кордин прежде всего должен был задуматься — не филер ли этот длинный неугомонный поляк. Но здесь, за границею Государства Российского, мысль эта почему-то показалось Павлу Кордину оскорбительной. Веселый болтун Кшыштоф Фабиан Адамский от души верил в веревочную лестницу и от души отдавал пенензы на политических узников. Он не знал, что такое конспирация. Он не мог даже подозревать о неразрываемой связи ловцов с ловимыми, о том особенном мышлении, которое одинаково свойственно русскому министру, подписывающему тайный циркуляр, и русскому студенту, прячущему тайную прокламацию.
Они прибыли в Краков к вечеру.
— Павел! — закричал Адамский. — Мы въедем в город, как въезжали польские короли после походов: с севера и немножечко с востока через Флорианскую браму! Где же еще воевать польским королям, если не на севере и немножечко на востоке? Там — немцы, вы и татары!
— В Замок! — закричал Адамский дорожкажу. — По Королевскому тракту! С вещами!
— Пять крон! — весело заявил нестарый дорожкаж.
— Чи пан сдурел? — отпрянул от него Адамский.
Дорожкаж приподнял каскетку:
— Проше паньство, мне никогда не случалось возить королей, да еще с вещами… Как же не содрать с короля? Я же не враг себе…
— Умница! — закричал Адамский. — Обойдешься кроной…
— Тремя…
Адамский возмутился:
— Но пан может понять, что мы пропились в дым?
— С этого надо было начинать, — скорбно сказал дорожкаж. — Прошу садиться…
Они въехали через Флорианские врата, как Ягеллоны.
— Бальзак не должен был жениться на этой курве! — вдруг заявил Адамский, ткнув пальцем в козырек отеля «Под Розой». — Он жил здесь!
— Совершенно верно! — обернулся дорожкаж. — Я возил пана Бальзака!
— Что ты врешь! — крикнул Адамский. — Он умер, когда еще твой дед не знал, в какую бабушку сунуть твоего отца!
Пан дорожкаж снял каскетку, перекрестился, не выпуская вожжей:
— Жаль… Такий был пенькный пан… Так элегантне платил…
— Молодец! — закричал Адамский. — Мне нравятся откровенные жулики! За Бальзака получишь еще десять халежей!
— Помоги вам Мадонна, — надел каскетку пан дорожкаж, — но я еще возил пана Мицкевича…
Адамский выпучил глаза на Павла Кордина.
— Этот бродяга нас разорит! (К извозчику.) Сколько ты хочешь за Мицкевича?
— На крону он не тянет, — не оборачивался дорожкаж, — но центувек девяносто все-таки стоит… Яма Михаликова, проше паньство… Я имею честь возить пана Жиленьского и пана…
— Вот здесь ты не получишь ни гроша! — перебил Адамский. — Они все еще живы!
— Но зато я знаю вирши пана Боя, — обернулся пан дорожкаж и снова снял каскетку:
— Павел! — закричал Адамский. — Посмотри на этого пройдоху. Он нас обчистит, думая, что мы — богачи!
А ты знаешь ли, кофейний
Лучших нет! Ищи по свету!
И богемы корифейней,
Чем в кофейнях этих, — нету!
— Пошли вам Мадонна богатство, пан фигляж, — начал было пан дорожкаж, но Адамский перебил:
— Откуда ты знаешь, кто я?
— Я имел счастье видеть пана на празднике Лейконика в прошлом году и надеюсь увидеть в этом.
— И на этом основании ты меня доишь?
— Что делать, ясный пан? — сказал дорожкаж. — Как же не брать, если дают? Я же — католик. Что бы мы делали без богатых?
— Павел! — закричал Адамский. — Этот пройдоха мудрее всех социалистов, вместе взятых, какие мне попадались! Они хотят истребить богатых! Они пилят сук, на котором сидят, свесив ноги в шевровых бутах! Я никогда не буду богат! Но кто-то же должен купаться в свинском золоте, чтобы я не голодал! Пан пройдоха! Прав я или нет?
— Пан фигляж прав, — поправил каскетку извозчик, — человек живет при человеке, а все остальное — от Провидения.
Они ехали по Королевскому тракту. Справа лежали Сукеницы, слева вскинулся к небесам Мариацкий собор, впереди, перед въездом на Гроздскую, зеленел медный купол костела святого Войцеха.
— Павел, — вдруг сделался серьезным Адамский, — я никогда не был в России. Но я знаю: из Варшавы в Краков бегут хорошие люди, из Кракова в Варшаву — никогда. Нас разорвали чужие двуглавые орлы, но мы держим за пазухой своего орла — белого и чистого, как голубка! Мы — поляки, Павел, и с нами Мадонна!
Это была Австрийская Польша. Краковяне жили как венцы — безопасно и домовито. Они писали в своих польских газетах — что хотели, и играли в своих театрах — что хотели, и пели песни, какие хотели. Ягеллонский университет был польским, и вывески были польскими, и даже расписания поездов печатали на польском языке.
Но была еще Русская Польша — крулевство, империя. Там находилась Варшава, где были Бельведер и Королевский замок и та же, что и в Кракове, Висла. Но в Варшаве находился также централ — всегдашний признак присутствия Российской Империи. Краков сочувствовал страданиям Варшавы, не испытывая их на себе. Сочувствия были безопасно демонстративными, яркокрасочными, может быть, даже праздничными. Двуглавый орел Франца Иосифа отличался от друглавого орла Николая Александровича европейской толеранцией.
Павел Кордин поселился у Адамского в старом доме на улице Святого Себастьяна. Улица находилась вне Плантов, по недалеко от Вавеля. Соседство это Адамский особенно подчеркивал.
На летнем празднике Лейконика Адамский изображал всадника в татарском наряде. Это была веселая, балаганная память о страшном нашествии орды Чингисхана. Орда докатилась сюда и откатилась назад, чтобы двести тридцать лет оставаться в России, Там она оставила по себе совсем другую память.
На празднике Лейконика — веселого победителя ордынцев, надевшего доспехи поверженного татарина, Павел Кордин познакомился с двумя братьями-помещиками, прибывшими из России. Им было не до веселья. Ответственность за все, что было, есть и будет, темнила их глаза. Они смотрели на веселье, как на истязание. Тяжкий попрек наполнял их речи. Отчаянье перед легкомыслием человечества угнетало их. Звали их товарищ Вольдемар и товарищ Мишель.
Павел Кордин втолковывал Адамскому, почему русские такие отчаянные революционеры. Но Адамский был темен, он не читал ни Чернышевского, пи Михайловского. Он вообще не знал, что такое
