тяжесть вины перед народом. Адамский всякий раз вырастал, как Вий, грозясь пробить потолок своей неначитанной башкою. Он заламывал двухаршинные руки и орал:
— Вы сумасшедшие!
Тамбовские помещики подались в революционеры внезапно. Они были выпущены в Московском высшем техническом училище. Стажировались в Германии у Симменса. Занимались они прилежно, не ввязываясь ни в какие конспирации, когда все конспирировали, и ни в какие разочарования, когда все разочаровались в революции.
Но вдруг, на пороге своей инженерной жизни, братьев будто подменили. Они вдруг увидели то, среди чего жили всю жизнь: свое поместье, окруженное жалкой крестьянской землей. Инженерии была дана отставка. Вина перед народом оказалась очевидной, и необходимо было немедленно искупать ее.
В Моршанске служил исправником благообразный густовласый и чернобровый господин, которого звали Плеханов. Вся Русь стояла на исправниках. Но кто-то сказал братьям, что у моршанского исправника будто бы есть брат, как бы не близнец, который причастен еще к убиению государя императора, царя-освободителя. Брат чудом избежал тогда виселицы, скрывшись за границей, и теперь был главным социалистом. Тамбовские помещики ринулись его искать. Они положили себе кинуться в ноги главному социалисту, раскаиваясь в провинности перед народом. И Павел понимал, что они найдут Плеханова, если им хватит денег и если они не застрянут в соблазнительных европейских кабаках.
Братья спорили, как дрались, призывая в свидетели всю околицу. Главным предметом их спора был все тот же русский социализм. Товарищ Вольдемар считал разрушение общины благом, товарищ Мишель возражал исступленно, непримиримо:
— Если бы ты не был моим братом, я ни минуты не сомневался бы в том, что ты — адепт правительственного землеустройства!
Слово «адепт» было модным. Оно было обидным и требовало сатисфакции.
— Следи за своими выражениями! — требовал товарищ Вольдемар.
— Незачем следить за своими выражениями, когда не следят за своими действиями!..
Действий за братьями не было еще никаких.
Почему два инженера вместо того, чтобы заниматься своим делом, бесятся хлопським проблематом, Адамский не понимал. Он очень удивился, когда узнал, что и Павел Кордин еще гимназистом ринулся в крестьянский вопрос и что проблемат хлопський составляет главную заботу интеллигентов российских, о чем крестьяне даже не подозревают.
— Вы — великий артист! — кричал на Адамского старший помещик, товарищ Вольдемар. — Вы должны чувствовать кожей несправедливость!
Вольдемар кричал по-немецки, однако слово «несправедливость» произносил на революционном французском языке — л’энжюстис — произносил четко, внятно, придавая этому слову особенное значение.
Младший брат, товарищ Мишель, сопел и бычился. Он глядел на старшего с кровавой ненавистью выпуклыми детскими глазами с детскими ресницами.
— Это Каин и Авель, — испуганно говорил Адамский Павлу Кордину, когда они оставались вдвоем. — Нет! Это — два Каина! Я их боюсь…
Помещики отправились в Париж, к Плеханову, оставив пять белых бумажек с зеленоватым изображением Екатерины Второй.
Павел Кордин заявил Адамскому, что пенензы нужно отдать в Спуйню на политических узников. Адамский не возражал, но — только против двух бумажек. В результате длительного спора о чести и совести Спуйне отдали четыре купюры.
Но Адамского осенила новая выдумка:
— Павел! Мы можем зашибать немалые пенензы для нужд освободительного движения и оставлять себе приличную сдачу! Ты будешь наниматься шефом к русским карбонариям! Среди них попадаются богачи! Я только сейчас понял: кто же еще может испытывать вину перед хлопсьтвом, кроме снедаемых фальшивой панской совестью богачей?!
— Кшыштоф, — вздохнул Павел Кордин, — тебе этого никогда не понять…
— Я не так прост, Павел! Брат брата может обжулить, отбить кобету, подделать первородство — это так. Но убивать из-за Плеханова брат брата не должен, поверь мне. Над вами нет Бога, Павел, того самого Бога, который проклял Каина за его политическое убийство!
— Политическое? — удивился Павел Кордин.
— А какое? Каин убил Авеля из ревности! И не к какой-нибудь курве, что было бы естественно, а — к Богу, то есть к чему-то недостижимому! А это — политика! Революция! Нет, Павел, у нас никогда не будет революции! Мы — поляки!
Деньги, нажитые на тамбовских помещиках, были первыми и последними. Павел Кордин и сам ощутил толчок совести — нужно было ехать в Россию, навестить отца, возвращаться во Львов, становиться инженером и заняться делом. И еще он думал — вдруг снова увидит старшую барышню…
Ни он, ни Адамский не подозревали, что через полтора года судьба сведет их вновь и поднесет их фирме доход от эксплуатации диковатого кутаисского курфюрста, черт знает почему оказавшегося в Кракове…
7
В Петербурге, в особняке на Васильевском появилась дальняя родственница Наталии Александровны, освобожденная из Иркутской ссылки под негласный надзор.
Звали ее Лидия Николаевна. В пятом году она застрелила семеновского офицера, и вызволение ее от каторги обошлось Бергу недешево. Поселившись на Васильевском (что было незаконно, ибо в столицах ей проживать запрещалось), Лидия Николаевна сделалась чем-то вроде компаньонки Юлии.
Наталия Александровна видела в своей дальней родственнице (натуральной революционерке!) мученицу, помогать которой в ее стараниях о народе порядочные люди просто обязаны.
На Васильевский стали являться странные визитеры, которые предпочитали проникать в особняк через кухню либо довольствоваться каретником. Берг несколько раз видел этих молодых господ, и они представлялись ему ряжеными. Одни из них, несомненно, принадлежали к цивилизованному сословию, однако почему-то рядились под мастеровых, под работный люд. Другие же зачем-то носили (и весьма неумело) котелки или крылатки. Однажды Берг увидел Лидию Николаевну и Юлию в салопах и пуховых платках. Они куда-то торопились. Вернулись они за полночь на извозчике, привезя с собою какого-то человека в приличной шубе, и человек этот ночевал в мансарде. Когда его позвали к завтраку, он почему-то отказался и исчез так же внезапно, как появился.
Берг не осуждал поведения дочери. Гимназисты, курсистки и студенты проводили время в яростных спорах, восторгаясь и возмущаясь то Марксом, то Арцыбашевым. Берг примирительно относился к странным визитерам, но заметил как-то вскользь, что девицы, считающие для себя удобным и нравственным посещение городских окраин и сомнительных квартир, должны, по крайней мере, позаботиться о своей безопасности. И поднес дочери маленький, так называемый «дамский» пистолет с перламутровой ручкой.
— В кого мне стрелять? В полицию? — вызывающе спросила Юлия, принимая подарок.
Отец сказал строго:
— Только без глупостей… В полицию я буду стрелять сам.
Она оскорбилась:
— Я разделю судьбу своих товарищей.
Отец усмехнулся:
— Если товарищей не очень много, я могу пострелять и за них…
— Оставь, папа. Нам не нужны деньги капитализма! На них пот и кровь трудящихся.
Берг рассмеялся:
— Это ты вычитала у Маркса или у Боборыкина?
Ему казалось, что она все еще маленькая и играет в модную среди детей из хороших
