пожалуйста, не рви ты и свое и мое сердце… Вот привезут тебе твою лакомую ягодку, начнете жить в любви да согласии… согласии… — Она судорожно перевела дыхание. — Первенец у вас появится… Постепенно все в норму войдет, станем мы совсем чужие. А счастье наше короткое светлым воспоминанием останется… Прости меня, любимый, и уходи, мне хочется остаться одной.
Нурмурад поцеловал ей руку, чего раньше никогда не делал, и ушел. А она лежала на диване, безвольно вытянув руки вдоль тела, и невидящими глазами смотрела в потолок. Рыдания рвали ее грудь, но ей так плохо было, что она даже плакать не могла. Слезы пришли позже. И они не принесли облегчения.
VII. ХУРМА
Серхен-ага был опытным садоводом. Особую привязанность питал он к гранатовым деревьям — постоянно ухаживал за ними, прививал, подрезал, окапывал. Многие сорта, выведенные им, пользовались широкой известностью: каждый год ранней весной колхоз отправлял саженцы граната в соседние районы, частенько за ними приезжали представители других колхозов и совхозов. «Как вам это удается? — спрашивали садоводы у Серхена-ага. — Это же совершенно необычный сорт». Серхен-ага только посмеивался в реденькую бородку: «Весь секрет во взаимности. Я их люблю, они мне тем же отвечают».
Он в самом деле любил деревья, разговаривал с ними не шутя, словно они могли его понять, А еще любил он свою младшую дочь Хурму. То есть он, конечно, по-отцовски внимательно относился ко всем своим многочисленным детям. Однако Хурма была на особом счету. Во-первых, младшенькая, последыш. Во-вторых, заболев в детстве корью, так тяжело переносила болезнь, что Серхен-ага уже и не чаял живой дочку видеть. В-третьих, единственная дочь, остальные — сыновья. Ну и судьба ее женская еще не определилась, когда старшие уже все, почитай, обзавелись собственными семьями.
Словом, причин можно было найти много, и все они, вероятно, отвечали бы действительности. Старик не только подсовывал дочке лакомый кусочек, старался нечаянным подарком побаловать, но и из ее рук охотно все принимал, постоянно просил, чтобы она сама чай ему заварила — слаще, мол. А когда жена в шутку попрекала, что он за Хурмой своей света белого не видит, он так же отшучивался: «Не ворчи, мать, не сетуй. Дочка — гость в доме, а гостя обижать нельзя». Странно это у них получалось. Обычно в семье мать холит да пестует дочку, а тут — наоборот, отец больше старается.
Он понимал, что, когда дочери перевалило за двадцать, по всем божеским и человеческим законам грешно томить ее в отчем доме, лишать радостей собственного очага. К ним Хурма как будто не так уж и рвалась, но ведь рано или поздно, а придет ее время. И все же Серхен-ага расстроился, когда в доме появились сваты.
Расстроился, однако виду не подал. Повалил быстренько барана, принял гостей честь честью. Как там ни переживай, а уважал он и Эмина-ага, и Аннагуль-эдже. Да и само сватовство почетом было — из самого Ашхабада приехали, не каждый каракалинец такими гостями похвастать может. И жена не возражала: «Хорошая семья, известная, плохого слова мы о ней не слыхали. К тому же — родственники. Отдавай дочь не раздумывая. В такую даль за ней приехали. Может, это сама судьба ее, чего же тут гадать да прикидывать. Отдадим дочку в хорошие руки — и помирай спокойно».
Серхен-ага, возразил, что помирать он не торопится, а вот не худо бы и у дочки спросить ее мнение. Старуха заворчала было, что дочка со своим «мнением» уже в перестарках ходит, однако соглашалась: конечно, надо спросить, живой человек, — может, у нее уже есть кто-нибудь на примете. «Что ты! — запротестовал Серхен-ага. — Кто у нее может быть? Она еще совсем ребенок, даже не догадывается, что это ее сватать приехали из Ашхабада».
Но Хурма догадывалась. С первого взгляда она сообразила, что гости прибыли неспроста, слишком уж приветливы да обходительны. А когда тетка Аннагуль городские подарки выложила да принялась сына своего на все лады нахваливать, только уж совсем глупый не сообразил бы, чем все это пахнет.
Хурма была знакома с Нурмурадом. Года три назад они с отцом гостили у Эмина-ага, Нурмурад водил их по городу, показывал всякие достопримечательности, даже в опере они побывали. Ашхабад с его ритмом, особенностями жизни большого города на нее, провинциалку, не выезжавшую дальше Кизыл-Арвата, произвел неизгладимое впечатление. Конечно, Кизыл-Арват тоже город, но разве можно его голые, пыльные, насквозь продутые ветрами улицы сравнить с роскошной зеленью Ашхабада, с его троллейбусами, магазинами, театрами?
Хурма даже не подозревала, что в ней таилось такое сильное влечение к большому городу. И тогда еще подумалось: это же счастье сказочное, это просто чудо жить постоянно в таком прекрасном городе, ходить каждый день по его улицам и магазинам, учиться в одном из его вузов, работать в одном из учреждений, а не ковыряться в земле, с посадками да подвоями. Интересно, чувствуют ли, понимают ли свое счастье сами ашхабадцы? Или они привыкли к нему, как к чему-то обыденному, само собой разумеющемуся? А разве может стать заурядностью красота, четкость, насыщенность жизненного ритма, изобилие товаров в магазинах?
Эти впечатления Хурма и увезла с собой в Кара-Кала. Да еще Нурмурад запомнился — веселый, добрый, остроумный, красивый, о чем ни спроси, все знает. И хотя ей и во сне не снилась возможность стать когда-нибудь его женой, потому что смотрела на него Хурма снизу вверх и только как на родственника, все равно Нурмурад оставался одним из самых приятных воспоминаний об Ашхабаде. Порой, сама себе в том не признаваясь, жила в грезах женой авторитетного, уважаемого в столице человека, которая имеет много дорогих туалетов, каждый день смотрит кино, ходит в театры и на концерты, ездит по городу в красивом троллейбусе.
Грезы — это только грезы. И когда они в один прекрасный день становятся явью, это порождает сомнения, шаткость мыслей и ощущений. Это все, впрочем, быстро проходит — и готовое решение уже сидит, как говорится, на кончике языка и ножками болтает. Да, но ведь есть еще Аннали… И у Хурмы тихонько защемило сердце — жалобно так, робко, растерянно, будто крошечный щенок заскулил там и заворочался.
На молодого колхозного конюха, непременного участника и нередкого призера всех праздничных скачек, Хурма долго обращала внимания не больше, чем на всех остальных колхозных парней «жениховского возраста». Старый обычай, предписывающей девушке обязательную скромность, втайне смешил ее, но пока не тяготил. Краткое «салам» при случайной встрече — вот и все, чем ограничивались отношения Хурмы и Аннали. Она с
