удовольствием смотрела, как он, слившись воедино со скакуном, соревнуется за приз на празднике урожая, или на шумной многолюдной свадьбе, или на тое, на который расщедрился кто-то по случаю рождения сына. Но с таким же интересом Хурма смотрела и на других ловких наездников. А то, что больше за Аннали следила, объяснялось простой причиной: он чаще других оказывался победителем скачек.
И вдруг однажды все переменилось. Они встретились, когда Аннали поил лошадь из арыка под старым ореховым деревом. Хурме показалось, что он хочет что-то ей сказать. Непонятно почему, она испугалась еще не сказанных слов и опередила его:
— Что-то прежде я не видела у тебя эту лошадь. Как ее зовут?
Аннали ласково потрепал атласную шею кобылицы.
— Я ее во-от таким маленьким жеребеночком приметил. У нее редкие стати для отличной скаковой лошади. А зовут ее… зовут ее… Как бы ты хотела назвать эту красавицу?
— Не знаю, я не мастер придумывать лошадиные клички.
— У нее не кличка, у нее имя.
— Да?
— Точно. Ее зовут Хурма.
Девушку это задело. Она рассердилась на бестактного парня, однако постаралась не подать вида и лишь сказала:
— Глупо. Лошадям не дают человеческих имен.
— Не обижайся, — попросил Аннали, и голос его как-то необычно подрагивал и чуть срывался. — Это не глупая шалость, не думай. У нее своя кличка, другая. Это только когда рядом никого нет, я ее Хурмой зову.
— А вдруг услышат — что подумают?
— Я стараюсь осторожно. Мне приятно ее так называть. Если это сердит тебя, больше не стану.
— Ладно уж, — разрешила Хурма, — называй, если рядом никого нет.
И пошла своей дорогой. А дорога почему-то мягкой стала, ласковой. И сердце эдак весело и тревожно постукивало у самого горла. Это же надо! Ничего ведь вроде не случилось, а оно стучит!..
Еще одна встреча произошла в колхозном саду. Хурма увлеченно собирала созревшие плоды граната, когда услышала шутливый вопрос:
— Девушка, что произойдет, если я парочку гранатов уворую?
Она обернулась и увидела Аннали. Он улыбался, и было видно, что рад встрече.
Хурме тоже было приятно видеть его.
— Воровать нельзя, — сказала она. — Угостить могу. А где же моя тезка? Почему не привел?
— Хочешь видеть ее?
— Она мне снилась.
— Без меня?
Хурма вспыхнула, огляделась. Неподалеку работали другие сборщицы плодов и ушки держали на макушке, это уж точно. Делают вид, что целиком работой заняты, а сами нет-нет да и посматривают любопытным глазом — о чем это Аннали с Хурмой беседу ведут. Ну и смотрите, не больно-то вас испугались! Однако досадливо сказала:
— Тебе, парень, гляжу, делать нечего. Сам не работаешь и других от работы отрываешь.
— Могу помочь, — с готовностью предложил Аннали.
Хурма струхнула.
— Ты что! Засмеют! Уходи лучше… потом поговорим.
— Когда «потом»? — тут же поймал ее на слове Аннали.
— Не знаю… Когда время будет.
— Приходи сегодня вечером к ореховому дереву! — жарко шепнул он и даже подался к ней.
Она снова вспыхнула. Промолчала, собираясь с мыслями.
— Приду… только уходи, не торчи над душой у всех на виду!
— Не обманешь? — настаивал он. — Смотри, до утра ждать буду!
— Иди, иди! А то договоримся до того, что мать из дому не выпустит. Ой, парень, опозоришь ты меня!
Он совершенно не собирался ее позорить, поэтому сразу же ушел. И даже не оглянулся ни разу, чтобы не подать повода любопытным сборщицам.
Встреча под ореховым деревом состоялась. Были и еще встречи. Говорили о разном. Случалось и помолчать. Это было тревожное и приятное молчание. Наконец Аннали признался Хурме, что жить без нее не может и готов хоть сегодня, хоть сию минуту вскинуть ее на седло и скакать на край света.
Хурма слушала замирая. О таких словах прежде она даже в книгах не читала, потому что книги попадались больше современные, где любящие либо чересчур упрощали свои признания, либо слишком философствовали. Красоты не было ни в том, ни в другом. А хотелось именно простых, понятных и красивых слов. Каких именно, Хурма не знала, но верила, что такие слова существуют. Аннали подтвердил ее уверенность. И сердце ее сладко обмирало.
Однако при всем том Хурма была девушкой рассудительной, ни при каких обстоятельствах головы не теряла. На слишком эмоциональное восклицание Аннали она возразила: все должно делаться как положено. Аннали вознамерился немедленно заслать сватов и спросил ее мнение. Она ответила, подумав, что против сватов не возражает, но пусть они придут после окончания всех полевых работ.
Ничего не скажешь, рассудительная девушка была Хурма.
В ту ночь она разрешила немножко больше, чем всегда, отведала крепость мужских объятий, жар поцелуев. Однако едва Аннали попытался переступить определенную ею границу, она сразу же очнулась. И после короткого, но бурного объяснения, в котором приняли участие не только слова, Аннали покорно согласился: да, конечно, она права, он подождет…
И сейчас Хурме предстояло нелегкое решение. Серьезное решение, ответственное. Либо бежать под заветное ореховое дерево, чтобы подтвердить уже данное согласие и тем самым собственными руками похоронить свои тайные грезы. Либо идти к отцу и сказать «да» гостям…
…Это было старое ореховое дерево. Такого огромного не было ни в одном из ближайших ущелий. В самый знойный день под ним сохранялась прохлада, и люди считали это почти чудом, а дерево — священным. Некоторые даже пытались молиться ему, просить о чуде для себя и цепляли на его ветви всякие тряпочки, ленточки, талисманы. Но это продолжалось недолго.
Прозрачная, как стекло, как журавлиный глаз, прохладная вода журчала под деревом в арыке, манила к себе путников. И непонятно было, почему дерево стоит на отшибе — ни дорога мимо не проложена, ни строений поблизости нет.
«Все было, все, — в ответ на расспросы любопытных кивали лохматыми тельпеками столетние аксакалы. — И дорога была, и строения богатые. Надо только внимательно посмотреть вокруг — и тогда увидите остатки стен и красную от большого огня глину бывших тамдыров. Может, и еще что-нибудь увидите, потому что никто не ведает, баи веселились в тени дерева, наслаждаясь горной прохладой и вечностью своей власти над бедняками, или бедняки собирались здесь на свой грустный совет, и от слез их такой кристальной чистоты вода течет и поныне в древнем арыке. А возможно, здесь было излюбленное место свиданий, потому что есть предание, будто клятву, прозвучавшую под этим деревом, нарушить невозможно».
Так говорили аксакалы, покачивая лохматыми тельпеками и пожелтевшими от времени бородами. А дерево ореховое говорить не умело. Шли годы, а оно молчало, как молчали каменные вершины гор, ножевые грани скал, сумеречная настороженность ущелий.
