ветки выглядели одна другой хуже, искромсанные, либо, наоборот, длинные, теребящиеся как попало.
Не помогли сколько-нибудь и удары с оттяжкой, от них шашка вообще застревала, и я выдергивал ее двумя руками, как дровосечный колун. Охота рубки пропадала с каждой минутой — сколько ни упорствовал, сколько ни бился. Разнылась, разболелась почти до плеча рука, а веток на земле набиралось едва ли на веник. Опостылел и сам пригорок.
Собрав редкие ветки, я понес их домой. Перед домом оружие предусмотрительно спрятал в густую картофельную ботву.
Во дворе меня встретила мать и строго спросила:
— Ты где столько времени пропадал?
— Веники резал, а нож тупой, — невинно соврал я, направляясь в дом. И, мельком глянув на часы, понял — была уже середина дня.
Мать вошла следом.
— Веники, говоришь? А что вначале делать было наказано?
— Воду носить, — ответил я, чувствуя надвигающуюся неприятность.
— И наносил?
— Сейчас наношу. — Измученный неудачной рубкой, я нервничал от материнских вопросов, казавшихся мне чересчур дотошными.
— Нет, погоди. А где веники?
— Разве не видела? Во дворе лежат.
Мать вышла и быстро вернулась.
— Воду ты можешь не носить теперь. Куры до рассадники разгребли все. — И, недолго думая, мать огрела меня ниже спины принесенной мною березовой гибкой веткой.
Я ойкнул и взвился, не столько от боли, сколько от обиды, и заплакал. Я считал себя почти взрослым парнем и ходить битому полагал унизительным надругательством. Мать с досадой бросила ветку и выбежала, пророча при этом, что из сына вырастет бездельник и даже разбойник. И куда смотрит отец, которому вроде и дела нет, чем занимается его шалопай.
Слова матери били меня больней хворостины. К чему-то важному и значительному, к какой-то исключительной и редкой профессии готовился я, а стал вдруг «шалопаем», «бездельником», «разбойником». Как она могла тка говорить? Вот уеду в город, выучусь, как другие, начну никому не подвластную свою жизнь.
В доме из-за меня назревал скандал. Все складывалось как нельзя хуже. Шашка приносила одни неприятности. Как Гришка подарил, так и начались они. Все кувырком. И конца не видно. Отец хотя и любил меня, но мог и выпороть, чего я испугался и предпочел удалиться в спасительный за рвом знакомый олешник, пока не успокоятся родители. Я сидел в том самом олешнике, который еще недавно нещадно пытался рубить.
Мать тут же ушла за рассадой и жаловалась на деревне соседкам:
— Не пойму, что с ним. Как подменили…
Бабы гадали:
— Может, с глаза дурного?
Мать качала головой, говоря, что чем-то скрытным и непонятным занялся сын, а чем — неизвестно.
— К делу бы надо какому, — советовали на деревне.
Разговор только больше убеждал меня покинуть скорее дом и искать настоящее дело, свой хлеб, свою дорогу. Сотворю что-либо такое, что не ругать, а гордиться мной будут.
Шашку на время следовало забыть. Ходить дальше с нею оказывалось день ото дня рискованнее и опасней. Понадежнее бы спрятать, чтобы вернуть при случае Гришке. За печку, как он, нельзя: печь намеревались к зиме перекладывать, запасли даже кирпич.
Соломенная крыша по-прежнему виделась самым надежным местом. Кому в голову придет копаться в ней и вообще трогать. Дыры, слава богу, отец залатал, и после дождей в хлеву сухо, не капает… Может, когда и научусь рубить шашкой, узнаю секреты кавалеристов, но сейчас они не по рукам оказались.
После порки, семейных объяснений да разговоров я не колеблясь решил покинуть деревню, авось да не пропаду, кем-нибудь стану, прославлюсь еще…
Втайне я надеялся на ремесленное училище, и родители не перечили, зная, сколько подростков нашли себя в нем.
Отпустили меня с охотой.
Гришка летом, к моему удивлению, не появился. Добираясь к поезду мимо скошенных лугов и убранных полей, я надеялся все-таки вернуть ему как-либо шашку — смазанную, ухоженную и отточенную. Такой спрятал я ее в стреху.
Минуло несколько месяцев. Я уже гордо носил форму ученика ремесленного, мечтал скорее показаться в ней дома. Перед Новым годом удалось наконец выбраться. С огородов и дворов тянуло паленой кабаньей щетиной и горелой ржаной соломой: кололи к празднику кабанчиков.
Я сразу стал помогать отцу — подавать ему пучки зажженной соломы, которыми водил он по кабаньей щетине. Работа медленная, особенно последующее оскобление туши. Глядя на кропотливый отцовский труд, я неожиданно вспомнил о припрятанной шашке.
Теперь я уже не боялся, что кто-то отнимет ее, это выглядело бы во всех отношениях несправедливо, да и сама шашка, по правде говоря, не так уж и волновала сейчас. В городе она почему-то ни разу не вспомнилась, я, вероятно, успел от нее отвыкнуть, увлеченный другими вещами. Но все же интересно подержать ее, наверняка поржавевшую за дождливую осень.
Глянув на хлев, я оторопел: под добротной шиферной серой крышей, обновленный, словно бы принаряженный, стоял наш хлев. Как же не заметил я сразу отцовской хозяевитости; другой бы обрадовался, а я сник, потерялся.
Где шашка? Куда исчезла она? Почему отец ничего не сказал, зная, что, кроме меня, прятать ее туда некому?
Я заметался в догадках и предположениях. Винить отца тоже нельзя: хранить оружие, каким бы безопасным и безобидным оно ни было, не полагается.
И тем не менее досада не покидала меня: ни в войну, ни у Гришки за печкой не пропала шашка, везде уцелела, а в нашем подворье исчезла. Раз отец промолчал, значит, что-то да приключилось с ней…
Впрочем, отец мог и перепрятать, зря, возможно, волнуюсь. Надо бы прежде поискать хорошенько, посмотреть для начала в сенях, во дворе — вдруг да отыщется.
Дойдя до кладовой, я перевернул длинный плотницкий ящик. Выпали ножовка, топор, посыпались гвозди — и ничего на шашку похожего вначале не обнаружилось.
Один из инструментов показался мне новым, прежде у отца не водившимся. Была это небольшая с насаженными деревянными ручками для шкурения жердин и бревен скобелка. Смотрелась она до блеска свежей, словно начищенной, лезвие острое. По середине же темноватой полоской тянулось углубление. Подобных скобелок или стружков, как их еще называли, я не встречал прежде.
Новый отцовский стружок так и просился сам в руки. Возле дома, помнилось, лежали наполовину ошкуренные бревна, и я, оставив на время поиски, решил попробовать отцовский инструмент в работе. В ремесленном училище любой инструмент, попадавшийся на глаза, не терпелось пустить сразу в дело.
Стружком, признаться, я никогда не работал.
Сперва неуверенно, затем все сильнее я прошелся им по бревну. Чуть тормознув на сучках, он мягко и ходко снес полоску коры. Пахнуло смолистым древесным духом, пробуждавшим во мне тягу к плотницкому отцовскому делу, веками постигавшемуся моими предками. Бревно шкурилось почти
