удалось. Выпил он, Костя, не потому, что мы его поучали, уму-разуму наставляли, наивно на что-то рассчитывали, — тут совсем иное. Он не мог больше сдерживаться, наш приезд мешал ему. Он искал оправдания пьянству, принимал вид обиженного.
Нине я посоветовал в письме, чтобы уезжала: искалечит он ее. Человек она работящий и совестливый, найдет себе в каком-нибудь жэке место. По ее словам, в отцовском доме уже ничего не осталось. За четвертную продана даже прялка матери. Род наш держался на доме. Прежде чистый, ясный, как тот день, в который мы все приезжали, он теперь распадается. А складывался, поди, веками.
У Валерия выработалась привычка бранить нас, «интеллигенцию из народа», вроде бы мы бросили все и поуезжали. Завидущее, нездоровое, ошибочное это, Костя, мнение!..
Я и теперь с успехом посеял бы, посадил и вырастил бы что надо. И ты бы также сумел.
Что-то еще в нем осталось, в Валерии, не скажу, что он глуп… Но его решительно не интересует никакое общественное мнение. Вот случай, когда, казалось бы, ничто не мешало человеку иметь что пожелает: разводи пчел, сажай сад, выращивай скот, словом, занимайся чем хочешь — только трудись. Но предпочел Валерий почему-то готовое, выросшее и выращенное без его участия. Мужик он, по существу, способный: ощущает природу, знает животных, лечит умело скот, мог бы при желании и пахать и сеять. Но до всего трын-трава.
Что от наших с тобой увещеваний? Кураж, да и только, чхал он на них. Мне кажется, Костя, здесь надобно не увещевание, а продуманный, точно отлаженный механизм принуждения. Умел упасть — умей и подняться.
Я не каюсь, что ездил в деревню и что так получилось. Наверное, надо было случиться этому. Не будь ее, той поездки, не заболели бы мы и беспокойством, которое теперь оба испытываем.
Мне знаешь что сказал на прощание председатель райисполкома? Буквально следующее: «Не забывайте своих родных мест, любите землю, тот, кто познает ее только по книгам, уподобляется человеку, всю жизнь питающемуся одними консервами». Как точно!
Пишу о том, что мог тебе написать и раньше. Но все думал, взвешивал. Только при воспоминаниях и возможно обратное течение времени.
В цепи нашей родословной случился разрыв, из-за чего земля вокруг дома оказалась заброшенной и пустующей. Обрабатывать ее Валерий назло никому не даст. Зачах без соседей и дом. От близости людей он прежде выглядел веселее.
Жизнь свою Валерий разворовал. Разворовал сам же. И к ужасу — без сожаления и раскаяния. Отгуляю-де, отвеселюсь, а там братья определят, устроят, помогут как-нибудь… Наивные намерения! Я вот что скажу, Костя: любое бревнышко нашего дома, каждая огородная сотка политы потом отца и матери. Валерий полил это водкой, в бесшабашные свои, беспричинные празднества.
Конечно, не легко вникнуть в простую с виду сельскую жизнь, но уничтожать ее во имя собственных привычек и слабостей — преступно и непростительно, хотя бы по отношению к памяти наших предков.
С тем, Костя, и остаюсь я. Алексей».
