полное запустение, а точнее — глухая трава, крапива и даже возникшие на огороде цветы медуницы, где когда-то засевали ячмень, рожь, пшеницу, сажали картофель — земля теперь переродилась. За хлевом обычно копали грядки под огурцы, лук, морковь, свеклу, капусту, вместо огорода были заросшие травяные холмики, отдаленно напоминавшие грядки. И с некой непонятной боязливостью, с возникшей опаской ступил Алексей на эти травяные холмики-грядки. И тут же понял причину своей осторожности: холмики-грядки напоминали заросшее, забытое кладбище.
Страх сердечного приступа торопил. В поезде, если и настигнет боль, на очередной станции вызовут «скорую». Главное, чтобы не случился приступ в родном отчем доме, где еще вчера так рассчитывал он на родниковую колодезную воду.
— Оставайся здоров… — только и сказал он во дворе на прощание Валерию.
— Побыл бы еще… — Валерий виновато взглянул на него и вдруг поторопился за угол.
Вернулась Нина и, как показалось, нисколько не удивилась отъезду старшего брата.
Нина напомнила братьям, что пора к поезду. Вдвоем с Костей вышли на дорогу. Сестра помахала, ей махнули тоже. С прощальной жадностью глядели братья на косогоры, поля, кустарники, стремясь их запомнить такими, какими виделись они после ночного дождя — зеленые, яркие, со слабым утренним росным паром.
— Я, знаешь, Алексей, может, сюда и не поехал бы, — заговорил с горечью Костя и словно бы в оправдание. — Да жаль ребятишек. Пусть, думаю, босиком по земле побегают.
Младший брат, похоже, чувствовал себя в чем-то виноватым.
Не заметили за разговорами братья, как добрели до станции. И все тянули, медлили расставаться, все пытались чего-то выяснить, посоветовать друг другу на будущее.
— Мы тоже сегодня уедем, — проговорил огорченно Костя. — Вот вернусь, и начнем собираться. Ты прав: детям нельзя видеть такое. Хорошо, что ты своего не взял.
— Сам об этом вчера подумал.
— Не знаю, где найти машину. Мальчишкам трудно будет дойти до станции, а вещей сколько?
— Может, на телеге подвезет кто?
— На телеге еще сложнее. Телег-то в деревне почти и не осталось. Техника! — заметил знающе младший брат. — За день-два надо договариваться. Да и не хотелось бы пересудов: как, что, почему? Ладно, придумаем что-нибудь.
Добираться с малышней ему было и впрямь не просто. Алексей понимал это и ломал голову: что бы такое толковое посоветовать брату?
— А ты попроси кого-нибудь из рыбаков, кто на машине? — робко подсказал Алексей. — Сегодня непременно понаедут. Завтра же выходной?
— А что? Это идея. Заплачу — согласятся. Мир не без добрых…
Алексей слушал и думал.
— Несчастлив наш Валерий, — продолжал меж тем младший брат. — Худшего и не придумать. Без семьи, без любви… Не потому ли так огрубел душой?
— Счастье иногда и в самом себе, Костя.
— Не знаю, Алеша, не знаю. И сестру жаль мне, и брата.
— Кому не жаль… Плохо, что дров не заготовили, через месяц уже топить придется. А за деньги — кого найдешь, раз-два — и обчелся.
На станции, как только тормознул поезд, братья обнялись, расцеловались, и Алексей из вагона уже помахал Косте. Скрипнули, заперестукивали колеса, и поезд, затихая дорожным гулом, исчез в разгорающемся летнем мареве.
В разное время приехали в отпуск братья, а разъезжались почти в один день. Без людей родительский дом не имел больше ценности.
В стуке колес припоминались записанные Ниной в молодости песни. Простым карандашом, торопливым округлым девичьим почерком на внутренней стороне книжных обложек, но чаще на школьных старых тетрадях братьев. Одна из песен была старинной и полюбилась Алексею особенно, потому запомнилась:
На улице дождик с ведра поливает,
Землю прибивает, брат сестру качает…
Ее напевала Нина племянникам у колодца, и Алексей после не мог понять: каким образом малыши разучили старинную забытую песню, пока не наткнулся в доме на выцветшую обложку давней-предавней школьной тетради.
Качает брат сестру и легонько поет ей: «Расти поскорее да будь поумнее…» Песня редкая, по радио не часто услышишь. Откуда же Нина знала ее, да еще в молодости? Знала она от кого-то в деревне, а скорее всего от бабки, видеть которую братьям уже не довелось.
Дали за окнами расплылись и посерели, словно бы возникло перед глазами подслеповатое в деревушке оконце, и увиделась за ним колыбель с сестрой и качающим ее братом: легче будет вынести умной сестре невзгоды — от свекра ли в чужом доме или от иной какой несогласности…
Расплылось, отуманилось и забытое сельское кладбище среди полей за деревней, почти затерянное от высокой густой травы, окруженное старыми и молодыми деревьями, большей частью березняком, светлым, как льняное домотканое полотно.
* * *
Декабрь держался сухим, без снега и был как продолжение раздумчивой и спокойной осени. Редкая для декабря погода с чистым холодным воздухом. В институте наступала пора зимней сессии, и лекции прекратились. Невиданно быстро пролетал первый семестр.
Вечерами часто Алексей засиживался над письмами Нины. Стопка их на столе у него в квартире росла. К ней добавилась вскоре и почта Кости: пухлый конверт с газетными вырезками и обрадованным письмом; он просил прочесть присланные вырезки и посоветовать: надо ли ознакомить с ними Валерия? Как бы не «влип» он, не зная того, что печатается. Младший брат постоянно думал о среднем. Что ждало его дальше? Статьи в газетах Алексей прочел и до Кости, но было приятно, что младший брат также обратил на них внимание.
Он не знал, посылать ли в деревню вырезки или взять с собой, если поедет… Не исключено, что Валерий о многом уже и знал. Костя прислал несколько конвертов, и в каждом — новые материалы. Авторы статей сожалели, что мало кому известны работы Льва Толстого против пьянства, и приводили разные выдержки:
«…Вино затемняет разум и совесть людей: люди от употребления вина становятся грубее, глупее и злее».
«Особо ценился тот гость, который вставал из-за стола, не потеряв ни достоинства, ни трезвости».
«Стыдно бывает за популярных артистов, когда они одуряют молодежь в самом прямом смысле развращающими ее песнями: «Шпаги звон, как звон бокала, с детства (!) мне ласкает слух…» Или: «Порадуемся на своем веку: красавице и кубку, счастливому клинку…»
«Какой же мастер был дядька Иван! Печь сложить, хату перекрыть, колодец выкопать, любые часы отремонтировать — всегда шли к нему и, конечно, за помощь угощали. По доброте своей он не мог отказаться от угощения. А уж чего-чего — наливать у нас умеют. И вот результат. Увидел я недавно вновь дядю Ивана и чуть не заплакал: старик стариком. Лицо сморщенное, руки трясутся, а ведь ему еще нет и
