вылезли на теплые глыбы известняка и сели передохнуть.
Володечка шарил глазами по траве, забегал за толстые стволы ракит, но ничего не мог понять.
Друг свистнул ему.
Наконец Володечка заметил нас, голых, мокрых и смеющихся. Руки его опустились, и выпала на землю бутылка вина. Так он постоял несколько секунд в оцепенении, потом встрепенулся, поднял бутылку и нервно хохотнул, давая нам понять, что шутку принял и оценил.
Он сел на траву и стал разуваться. Потом вскинул голову, видимо, чтобы проверить, ждем ли мы его.
И вот настало время, выдались четыре подряд свободных дня, и мы с женой поехали в мой город, поехали встречать там Новый год. И уж понимал я, что и так с самого нашего знакомства прожужжал жене все уши о своем городе, о Друге и о том, как хорошо мне жилось раньше в родном месте, а никак не мог остановиться, все рассказывал и рассказывал ей обо всем этом, и волновался, и замирало сердце от близости долгожданной встречи, и душа моя давно убежала вперед, унеслась из моей груди, чтобы там, на вокзале моего города, снова войти в меня, наполнить всего и сжаться в предчувствии короткого счастья.
С вокзала мы сразу поехали домой к моей маме, поехали на троллейбусе. Ногтями я проскреб щелку в белой узорчатой изморози на окне и стал смотреть одним глазом на улицу. В этом была необычность какая-то, даже таинственность, словно происходило все во сне: белое поле окна, глазок в другое, знакомое и успевшее чем-то уже забыться пространство, волнение в груди, — будто процарапанная мною щелка могла исчезнуть, вновь зарасти инеем, а вместе с ней мог исчезнуть и мой город. Ведь так часто снился он мне последнее время, и грустно, больно было просыпаться обманутым в надоевшей мне коммунальной квартире.
— Гляди, гляди… — то и дело шептал я жене, тыча пальцем в щелку и обдавая ее белым паром своего дыхания. — Это памятник Поликарпову! Вон, с самолетиком в руке сидит. Он в нашем городе родился, Поликарпов-то!.. А с покатого постамента мы каждую зиму катались верхом на портфелях… Как с горки…
Я уступал жене место у щелки, и она приникала к ней, но троллейбус успевал проехать нужное место, и жена видела совсем другое. И снова смотрел я на улицу, облизывая сохнущие от волнения губы.
Мы поцеловались с мамой и с бабушкой и сразу сели завтракать. Но во мне будто пружина какая сорвалась, и я то и дело вскакивал из-за стола, выбегал из кухни в комнату и приносил жене то фотографию какую-нибудь показать, то какую-нибудь памятную вещицу. Мама улыбалась и тут же принималась рассказывать жене все связанное с той или иной принесенной вещью. Она не успевала объяснить, откуда попал к нам в дом кусок обесцвеченного хлоркой морского коралла, а я тащил уже свой портрет, выполненный пастелью одной знакомой художницей из нашего города, и мама переводила разговор на этот мой портрет.
— И жгаить, и жгаить!.. — осадила меня бабушка. — Сел бы ды месту рад… С дороги небось… Блинцы, вон, простынут. Слышь, унучик, далече, знать, живешь ты теперя?
— Далеко, — сказал я, садясь за стол.
— А бабу-то оттудова взял? — вкрадчиво понизила голос и хитро зыркнула на жену бабушка.
— Нет, бабуля. Она здешняя. Наша, считай. Из соседнего города.
Я, зная, что бабушка бывала раньше в том городе, откуда родом моя жена, назвал его. Было интересно, как отнесется она к упоминанию знакомого места.
— Тутошняя… — Бабушка словно разочаровалась в чем-то. — Этоть надо же у такую даль тащиться, штоб тутошнюю взять!..
Жена засмеялась, щеки ее покраснели. Мама начала шутливо бранить бабушку, что нельзя, мол, так человека конфузить.
— А баба-та твоя ладная, — примирительно заключила бабушка. — Чуносенькая, румяная… Знать, нету там, в твоем-та далеке, таких…
Я вспомнил, как бабушка разговаривала с Другом, когда он приходил. Первую встречу их вспомнил.
Тогда мама только привезла бабушку из деревни, и та все причитала, все плакала по недавно умершему мужу своему, моему деду, по родному Борину, по оставленной, брошенной даром избе своей, по соседям своим и даже по «темной» — карточной игре, в которую они с соседями играли вечерами.
— Лысай, мой лысай!.. — негромко плакала бабушка, утирая глаза кончиком платка. — На кого ж ты мене оставил? Когда ж мене господь приберет-успокоит?..
Так она и коротала время, сидя целыми днями у окошка в непривычной ей городской квартире.
Когда пришел к нам Друг, бабушка не оправилась еще от своего горя и разлуки. Она тут же и рассказала ему все, что на душе было, поплакалась.
Друг сел возле нее, и они как-то быстро нашли общий язык, и оказалось, что и Друг помнит родную деревню, и потому сочувствовал бабушке. Долго они сидели и разговаривали.
После этого их знакомства бабушка часто спрашивала меня, не собирается ли Юра к нам в гости, а если собирается, то когда? Друг приходил, и бабушка всегда радовалась ему, как родному.
Вот и теперь, вспомнив первой, бабушка встрепенулась вдруг.
— Ты, чай, забыла? — обратилась она к маме. — Скажи ему, што Юрий Ваныч приходил!..
— Сколько ж говорить тебе? — рассмеялась мама. — Не приходил, а звонил. По телефону…
Бабушка хоть и жила в городе четвертый год, а все не могла приноровиться к звонкам: дверному и телефонному — и путала всякий раз.
— А-а… Я почем знаю? — отмахнулась она. — Звонил, приходил… Сама ж давеча сказывала, што Юрий Ваныч с тобой разговаривал… У вас теперя не разберешь!
Мама рассказала, что Друг дня два назад звонил ей домой и спрашивал, приеду ли я на праздники, говорил, что очень ему хотелось бы увидеться со мной, что соскучился.
— Сказал, что квартиру новую получил, — прибавила мама, принимаясь убирать со стола. — Переехал уже… Забыла адрес его теперешний спросить. А приедете вы или нет — сказала, что не знаю. Вы ведь вон как — в последний момент решили-то…
И правда, с поездкой все вышло неожиданно. Думали, что придется снимать под самый Новый год, но, на наше счастье, постановщики не успели доделать декорацию. Так что улыбнулась судьба…
Я вспомнил о Сверстнике.
К телефону подошла его жена, осведомилась, кто говорит. А когда узнала, что я, сказала:
— Он в ванной моется…
Я знал, что у них длинный телефонный шнур, и попросил ее отнести телефон прямо в ванную.
— А если он намылился? — растерянно спросила жена Сверстника.
Я сказал, что ничего, ополоснется.
В трубке забухтело что-то, потом с минуту я слушал препирательства Сверстника с женой, — они разговаривали через дверь, и
