с почти городским «конфортом», в присутствии любящей жены, Почетных грамот и большого телевизора на голенастых ногах…
— …Ну чего, Сашка, а? Чего жмуришься, вроде как сомневаешься… Вернутся, увидишь вот. Прибегут… Их колбасой да кином захватило, удобствами — ну, это там понятно: дело молодое и резонное. Они теперь сопливые — грамотные, их теперь агитками во заманишь! — Петька громыхнул в стол убедительным кукишем. — Они там, в городе, бока набалуют — их обратно-т на деревню хрен пропрешь… Но погляди от: чтоб молодь оставалась, надо, чтобы это всякое вещественное тут, при земле, было. А кто его сработает, коли бегут?! Бабка твоя, Паша? Или, может, шефы ваши сработают?..
Кто там должен сработать, Шмырев по совести не знал, не успевая даже следить за разгулом федякинской мысли; Петька тоже примолк, оглушительно чувствуя, что въехал куда-то не туда и теперь катается вкруговую.
— …И вообще — что говорить… Непорядки в международной обстановке, — продолжал он менее убедительно, теряясь от неожиданной емкости темы. — Мы все тут в глубине, ну и вроде как в стороне… Но газетки, между прочим, тоже почитываем, — Петька ехидно повертел у шмыревского носа желтыми от табаку пальцами. — И кое-что про себя кумекаем… Дак что? Нешто мы посторонние?! — Петька свирепел, незаметно для себя привставая и двигая коленками скрипучий стол от одного подозрения, что его могут отодвинуть от главных вопросов. — …Мы все тут понимаем; тяжесть зарубежной политики и трудности внутри и снаружи… Отчего по совхозу пятый год падение надоев? Ето, думаешь, племенное стадо?! Думаешь, не вижу, как у ей, у животины, по весне глаз мутнеет от соломы?.. Баба моя говорит: «Мне коровы стыдно, хоть она тварь бессловесная: взгляд у ей дюже чувствительный…» Ты бы, отвечай, потянул на соломе?! Арапы тоже мне… — отвернулся Петька, устав грозить пальцем. — У нас, Сашка, на земле делов еще куды как много…
Петька снова подпер рукою заметно потяжелевшую голову, что означало теперь хорошую тайную мечту, и строго посмотрел сквозь Шмырева далекими нездешними глазами.
Шмырев, по каким-то направлениям имевший разногласия, спорить не захотел, беспокойно поймав себя на том, что потерял счет захваченным беседой часам; отыскав глазами будильник, он удивился краткости времени в трезвом натуральном масштабе и решил, что ему пора.
Распрощались за дверью, от которой тянуло еще теплом, разопревшими сапогами, пеленками и забытым в сковороде жареным луком.
Жена Нюрка совсем по-городскому брякала в кухне блестящей посудой, нянькая между делом звонкого федякинского младенца.
Петька шумно вывалился на гулкую площадку, не прекращая разговора, будто спешил договорить самое нужное; на лестнице вдруг растерялся, в замедленном хмельном недоумении шлепая Шмырева по плечу, и бессловесно, в который раз с нерасчетливой силой тискал занемевшую шмыревскую руку.
— …Вдругорядь заходи. Я еще… мы не договорили. Я в Урядках буду. Меня там, Саш, всякая собака знает… Ты з-заходи. Тока не обманывай, слышь? Мне с тобой поговорить надо…
Петькин голос терялся вверху, гулко рассыпаясь в лестничных гармошках. Набрав скорость, Шмырев резво скатился в распахнутый подъезд, окунаясь в вечернюю прохладную неподвижность.
В легкой его руке еще хранилась осязаемая беспокойная сила и Петькина, переданная из рук в руки, вещественная с обещанием встречи недоговоренность.
Шмырев, выбирая себе короткий путь, счастливо угадал на плохо различимые мостки и, пугая задремавших на скользкой глубине лягушек, без лишних дум миновал трудное для всякого трезвого человека место.
Споткнувшись не более двух раз, он выбрался на прочную дорогу и, обернувшись на оставленные огни, зашагал, рассчитывая на всю ее доступную ширину.
До деревни было верных километра три. Шмырев разгулялся, шел свободно и ходко, не ведая, впрочем, настоящей скорости своей ходьбы. Так и не сумевшее целиком стемнеть, над ним опрокинулось не окрашенное по краям, остывшее небо. На его перевернутом затвердевшем дне, как раз над шмыревской головой, на все стороны, путаясь и цепляясь друг за друга, светились звездные гроздья нестерпимой прохладной голубизны. Где-то в стороне, в не затронутом темнотою месте, еще малиновел, будто стыдясь длины своего на земле ярого присутствия, завернувший за окоем вчерашний день.
Свежая от минувших ливней, усталая от дневных переездов дорога бережливо несла тело Шмырева. На попутную машину Шмырев не надеялся и вообще ехать не желал.
Он шел, как хотелось ему, — свободно, но от свободы рук и ног не прибавлялось в голове легкости, как не прибавилось ее от последнего тоста, и с каждым последующим шагом возрастала с удалением от федякинского дома раздражающая, оглушительная неясность…
Он забыл, как хотел, забежать в траву, не смутясь ароматами вечерней земли, не чаял попутчика — поделиться хмельной на слезе избыточностью, но, не тратя на другое внимания, каким-то чутким, непьянеющим отделом головы понимал, что ОТ СЕБЯ не отвернуться.
Подчиняясь уверенности шага, он сделался стройнее в думах, не давая пропасть приходящим мыслям, точнее следил за их строптивым движением, собирая в близкий кружок для какой-то важности обобщения, какое ему нынче надрывно хотелось сделать под редкое, неиспытанное настроение.
Шмырев, боясь пропустить главное, возвращался к федякинским монологам; так непосредственно, по воспоминанию, передалась ему как будто Петькина лихорадь, но никакого волнения не произошло: оставалась внутри ватная алкогольная гладкость — не было привычки к ответственности и большой заботе.
Было ему и нехорошо и непросто, как должно быть после всего: смаковать деревенскую тишь и шалеть от обступившей благодати…
…Шмырев остановился, не веря себе, и, обмякнув плечами, тихо сел в придорожную темноту, близко сливаясь с дорогой.
Чудился ему дальний, из деревни, будто знакомый собачий лай, такой невнятный, что утопал в перезвоне трав от случайного скользкого дуновения.
Рассыпчато скрежетнула ночная какая-то птица, не испортив тишины, и, не закончив, смолкла, слабея от одиночества; с неба осыпались некрепкие звезды.
Тут, безо всякого уже реального соответствия, явился ему Петька Федякин; вырастая от кромки леса до размеров своего крупноблочного дома, он полубожественно слегка не доставал до земли, мягко притопывая по воздуху синими штопаными носками, и беззвучно шевелил губами, дополняя отсутствие звука вращением глаз и неукротимым размахом рук, так что временами задевал висящий рядом для освещения местности лунный круг.
Здесь, совсем уже бессознательно, возник в придачу полузабытый озерный старичок Степан Фомич, всплывая из задетых попутно глубин заболевшей шмыревской души.
Фомич, с деликатной полупрозрачностью проступив поверх рассыпчатого звездного крошева, тоже что-то бубнил, настойчиво тыча оттуда перстом, как шпагой, в приуставшую за день шмыревскую грудь…
Шмырев, лошадино тряхнув головой, взвился на ноги и резвее припустил по дороге.
Он попритих; ему полегчало, и даже появилось счастливое ощущение опустошения души, расчищенной на большое неизвестное дело.
Шмырев сошел с дороги и, наклонясь, от избытка волнующей всеготовности, рванул
