быть в полном снаряжении), Таня вышла на площадку. В доме было тихо, лишь где-то хлопнула дверь, потом другая. С пятого этажа спустилось во двор боязливое семейство Голощаповых, нагруженное аварийными чемоданчиками, потом, позевывая и размахивая противогазом, как кошелкой, сошла Женя Пилипенко с четвертого.
– Опять на чердак, – сказала она и вздохнула. – И отдохнуть не дадут, фрицы проклятые!
Таня только пожала плечами, морщась и пытаясь застегнуть под подбородком ремешок каски. Застежка была неудобной, сама каска – и того хуже: обычный пехотный шлем старого образца, из тех, что лет десять провалялись на интендантских складах и теперь были розданы дружинам МПВО. Таня никак не могла подогнать по своему размеру это громоздкое сооружение, но оставаться во время дежурства с непокрытой головой боялась: инструктор рассказал им много неприятного о падающих сверху зенитных осколках. Она неодобрительно посмотрела на Женю Пилипенко, голова которой была повязана косынкой, и почувствовала укол зависти к ее бесстрашию.
– На фронте не отдыхают, – сказала она вызывающе, справившись наконец с ремешком. – Ты никак не можешь привыкнуть, что идет война… даже одеваешься на дежурство не по инструкции. Полагается быть в комбинезоне и в каске, а ты приходишь, будто…
– Охота была таскать на голове кастрюлю, – отозвалась та. – А комбинезон и вовсе не годится – он узкий, в случае чего сразу прожжет до тела. Это надежнее… – Она похлопала по карману своего широкого брезентового дождевика с капюшоном. – Еще если водой облить, так и вовсе станет как железный – никакой термит не…
Несколько гулких ударов, последовавших часто один за другим, не дали ей закончить фразу. Таня вздрогнула.
– Зенитки? – испуганно спросила она у Жени Пилипенко.
– А я знаю? Бежим наверх!
Гулкий лестничный пролет сразу наполнился встревоженными голосами и хлопаньем дверей. Добравшись до чердачного люка, Таня нырнула в темноту и включила фонарик. «Кто там со светом!» – истерически крикнул кто-то из уже собравшихся на чердаке дружинниц; в эту же секунду на крышу обрушилась новая волна грохота, под тяжестью которой, как показалось Тане, пошатнулся весь дом. Она сжалась и присела, инстинктивно зажмурившись. Когда волна прокатилась, стали слышны торопливые хлесткие удары зениток. Таня открыла глаза и увидела перед собой высветленный красноватым заревом полукруг слухового окна и медленно скользнувший поперек него – наискось – голубой луч прожектора. Потом стало тихо. Таня отчетливо слышала незнакомый, вибрирующий в каком-то странном волнообразном ритме, монотонный гул моторов. Опять, очевидно нащупав цель, вразнобой ударили зенитки, словно торопясь заглушить друг друга, и опять прокатилась над крышами гремящая волна взрывов.
На чердаке было очень душно – Таня почувствовала, как по ее спине сбежала щекотная капля пота, но сейчас ее трясло как в ознобе. «Господи, только бы не там, – шептала она беззвучно, закрыв глаза и прижавшись к шершавой балке стропил, – только бы не около казарм… пусть где-нибудь в другом месте – только не там…»
– Возле мотороремонтного сбросил, гад вредный, – сказал неподалеку мужской голос. Словно очнувшись, Таня прошла к слуховому окну и выглянула, преодолевая страх. В двух-трех местах города что-то горело, откуда-то из-за Казенного леса косо вздымались призрачно-голубые лезвия прожекторов. Они шевелились медленно и бесшумно, как во сне, ощупывая небо осторожными шарящими движениями. Вскарабкавшись на ящик с песком, Таня высунулась по пояс и долго всматривалась в ту сторону, где были расположены казармы; но там все было темно. Самолеты, кажется, ушли, зенитки молчали. Воя сиреной, промчалась где-то машина, потом еще две. В полночь дали отбой.
Вернувшись к себе, Таня бросила на стол противогаз и, не снимая каски, присела к телефону.
– Страсти-то какие, – сказала, войдя в комнату, мать-командирша, – с трех концов, говорят, подожгли. С крыши-то видать было?
Таня покосилась на нее и пожала плечами, не отнимая от щеки трубку. Прошло минуты две, пока она наконец услышала Люсин голос. Нет, на Пушкинской все благополучно – самое большое зарево видно в стороне мотороремонтного завода, говорят, что пожар на складах. В районе нефтебазы, кажется, тоже благополучно. Она была в саду, а мама никуда не выходила – говорит, что это неразумно: все дело случая, с таким же успехом может убить в щели, как и в собственной комнате…
На следующий вечер Таня не пошла на занятия, а отправилась прямо к казармам, но опять безуспешно; то же повторилось и двадцать второго. «Не может же быть, чтобы их уже отправили, – думала она, возвращаясь в город. – Но почему тогда не позволяют видеться?..»
Дома, на площадке, ее встретила мать-командирша, хмурая более обыкновенного.
– Записка тут для тебя, – сказала она, протягивая сложенный листок. – С полчаса как занесли…
У Тани почему-то оборвалось сердце, хотя в записке могло быть что угодно. Прислонившись к перилам, она развернула листок и, мертвея, два раза перечитала бледные карандашные строчки:
Танюша, родная! Завтра мы уезжаем. Приходи на сортировочную к пяти часам вечера, провожающих пустят. Крепко целую. До завтра!
Твой С.
Ну вот. Все было кончено; наступил час, который не мог не наступить. Она подняла глаза и непонимающе посмотрела на мать-командиршу, которая что-то ей говорила. Та обняла ее, коротко поцеловала в лоб и ушла к себе. Таня еще раз перечитала записку. Но почему именно завтра, почему хотя бы не через два дня, ведь от этого ничто не изменится… почему именно завтра!
В каком-то оцепенении она достала ключ из кармана комбинезона, отперла дверь, вошла в комнату. Завтра в пять часов вечера они увидятся в последний раз. В последний раз. И потом пойдут бесконечные дни, когда даже письма не будут успокаивать – потому что письмо с фронта идет неделю или две, а солдат рискует жизнью миллион раз за день…
Через полчаса – или через час – в комнату вошла мать-командирша.
– Не включайте света, – почти спокойно предупредила Таня, – маскировка не закрыта.
Зинаида Васильевна постояла на пороге, вглядываясь в темноту.
– Чего ужинать-то не идешь? – спросила она грубовато.
– Я не хочу ужинать.
– Как это «не хочу»… Поела, что ль, где?
Таня не ответила.
– Зря, Татьяна, – помолчав, сказала мать-командирша. – Бога гневить нечего, ты покамест настоящего горя еще не знаешь. Плохой ты будешь мужу помощницей, как я погляжу…
– Не нужно, Зинаида Васильевна, – с трудом выговорила Таня. – Прошу вас, не нужно…
– Ох, девка, горе ты мое, – вздохнула та. – Ну, сиди, коли так.
