со следами на потолке отпечатал след сначала одного ботинка, затем другого, третьего. На Ямской возле школы грязь была непролазная, ботинки наши сырые, и следы отпечатались хорошо.
— Ну вот,— сказал учитель, — это Коли Николаева работа. Видите, на левом ботинке подошва с трещинкой у носка? Такой след Колины ботинки оставляют. Кто бы мог подумать? Способный мальчик. Правда, ленивый. А он, оказывается, еще и хулиган!
И пошел рассказывать, сколько трудов стоило побелить потолки, и какое это варварство — так поступать. И намекнул, что я живу в зажиточной семье и, видно, плохо знаю, что такое труд. И велел мне идти за матерью. А Садыс потихоньку, но так, чтоб учитель слышал, сказал:
— Где ж ему труд знать! Ест, что хочет, спит, на чем-хочет, как сыр в масле катается!
Такая обида меня взяла! Провел меня этот Юрка! Опять провел, и никому ничего доказать нельзя. Я не пошел домой, мать вызывать не стал, прошатался по улицам до того времени, когда занятия должны были кончиться, а потом явился домой, как ни в чем не бывало.
Но вышло еще хуже, потому что Петр Сергеевич сам к нам пришел. И рассказал, что я порой на уроках плохо себя веду, что с соседом по парте Витькой Кротенко во время уроков разговариваю.
Ушел он. Мать ругалась. Стали с отцом советоваться, как со мной быть, что делать. Я рассказал им все про Садыса, как он меня обманул. Но они не поверили.
— Молчи уж! — сказала мать.— Имей хоть мужество в своем разгильдяйстве признаться. Ох, и в кого же ты такой уродился?
Я хотел сказать, что, дескать, в нее, но промолчал. Мне и так могло крепко попасть. А она все продолжала ругаться:
— Ох, неужели же он вырастет таким, как Петька?!
А я подумал, что хорошо бы мне быть таким, как дядя, да где уж! Таланта нет. Его-то никто так не проведет и не обидит. Он со всеми находит быстро общий язык.
Вот и с официанткой Банковской он все-таки познакомился. Все ходил в тот летний ресторан до самого закрытия. Придет, сядет за столик, грустный сделается и на салфетке заказ напишет. Лимонад ему требуется, какао там, яичница. Сам почти не ест, а все на Банковскую смотрит. Посидит-посидит, расплатится и уйдет. Так он почти три месяца ходил, а однажды взял да и написал на салфетке, что он несчастный, одинокий, дескать, проводил бы ее, да опасается, что ей с калекой идти неприятно будет. Банковской его стало жалко: молодой, красивый и — немой. Она не смогла отказать. С тех пор они вечерами стали прогуливаться вместе. Дядя Петя, что надо, на пальцах ей показывает, а если непонятно, так у него записная книжка в кармане — напишет на листке, вырвет его и ей подаст. Так, мол, и так: погода хорошая, я очень счастлив. А когда в записной книжке ни одного листка не осталось, вдруг он заговорил. Рассказал ей, что не видел иного способа познакомиться. Она его пригласила в гости. Он часто к ней стал ходить, а потом и нас пригласил туда.
Дом у Банковской особенный: с мезонином и выстроен в виде терема. В мезонине к потолку ведет винтовая железная лестница, взбираешься по ней и крутишься, как волчок, а в потолке вместо двери дыра с крышкой, как у подполья, люком называется.
У Банковской вообще много необыкновенного. Я, когда к ней впервые попал, чуть не растерялся, В прихожей вместо вешалки — оленьи рога.
Банковская сказала:
— Мой муж был охотником, пойдем, я покажу тебе чучела.
Пошли мы по комнатам, а там чего только нет! Вцепившись когтями в толстые кедровые ветки, сидели коршуны, совы, все — как живые. Были там чучела глухарей, тетеревов, рябчиков, зайцев, лисиц. На стенах развешены разные ружья, манки, рожки и много всяких штучек, каких я раньше никогда не видел. Банковская объяснила, для чего они, да разве сразу запомнишь! На полу были расстелены медвежьи шкуры, а в спальне медведь стоял, протянув вперед лапы, словно хотел обнять кого-то. Все мы хвалили чучела, а дядя дернул медведя за хвост:
— Возможно, что ее охотник это все на толкучке покупал, а ей только рассказывал про свои подвиги.
Банковская почему-то не возражала, только поглядывала на дядю грустно. А позже я узнал, что она сдала всех зверей в комиссионку, а медведя — в центральный ресторан. Медведь там и сейчас стоит, в лапы ему поднос дали, а на подносе — графин и рюмки. Банковской только ружья на память о муже остались.
Мать надеялась, что дядя женится на Банковской и остепенится. Но дядя все почему-то не женился. Осенью ему на лотерейный билет пятьсот рублей выпало. Мать обрадовалась, сказала, что теперь он приоденется, не будет по выходным отцовские костюмы трепать, да и туфли тоже. Туфель не жалко, но в центре всюду гравий насыпан — подошвы, как на огне, горят. Мать рассчитывала, что дядя теперь будет давать деньги на еду.
Прошло две недели, а дядя костюмов не покупает, на продукты ни рубля не дает и вообще про деньги молчит. Мать спрашивает:
— Ты деньги выигранные получил?
— Нет, — отвечает он равнодушно, — в сберкассе инвентаризация.
В выходной дядя стал отцов пиджак надевать, желтые штиблеты из шкафа достал. Мать в них вцепилась:
— Куда?
