Филипп сел.
— Самостоятельный ты человек, я вижу, — с непонятной интонацией сказал Терновский.
— Да вот, стараюсь.
Филипп почувствовал себя взрослым, сильным мужчиной. Он знал, чего хочет. Нетерпеливо хрустнула во внутреннем кармане тетрадка с расчетами. Терновский продолжал подписывать. Из приглушенного репродуктора слышалась музыка.
— Ты женат, Филипп Матвеевич?
— ?
— Что ж ты молчишь? У меня в твои годы мальчишка рос. Ленька.
— А у меня в мои годы девочка растет. Трехлетняя. Лариска.
— Ну! А в документах ты холостой.
— Тогда чего же спрашивать?
Терновский посмотрел на Филиппа.
— И откуда это у вас, у теперешней молодежи?! Волю почувствовали. Раньше вам пикнуть не давали.
— А вам?
— Что — нам?
— Вам давали пикнуть?
— А мне и не надо было… Как у тебя со здоровьем? Спортсмен небось. Решил я тебя перебросить на испытание радиометрических станций. Будешь летать, получать летные, вспоминать старика Терновского. Сходи найди Рябчикова. Он специалист по этим вопросам. Ознакомься.
— А как же ПОА?
— Какое ПОА? А-а-а… Да бог с ним. Действительно, я маху дал. В такое спорное дело втянул свежего человека. Ну, давай, давай. Гуляй!
Терновский перебирал сдаточные, как опытный кассир перебирает пачку бумажных денег. Между толстыми пальцами белым пунктиром мелькали листки.
— Я спрашиваю, как же ПОА?
Терновский поднял глаза. В них светилось искреннее недоумение..
— ПОА примет Кудинов. Ну, гуляй, гуляй.
— Я не хочу гулять! — прервал Филипп Терновского. — Послушайте, Виктор Алексеевич. Вот расчеты. Я все подсчитал! Есть участки с уровнем в триста миллирентген.
Филипп вытащил тетрадь и шагнул к столу Терновского.
— Что это?
— Мои расчеты биологической защиты.
— Любопытно. Ты оставь их. Я ознакомлюсь. А мне служебную напиши. На всякий случай, мало ли?! Все подробно. И машинистке отдай, пусть простукает…
Филипп сложил тетрадь и сунул обратно в карман.
— Я все объясню директору!
Можно было подумать, что Терновский сейчас выстрелит из своей «двустволки»: в его светлых глазах-кругляшах сузились зрачки.
— Хорошо, подчиненный. Ты не знаешь, что к директору с таким вопросом непосредственно…
— А я обращусь!
— А я запрещаю!
«Плевать мне на твое запрещение, сволочь», — подумал Филипп. Он, не скрывая ненависти, посмотрел на Терновского.
Терновский подошел вплотную к Филиппу. Он был ниже ростом, и перед глазами Филиппа сверкал полированный шар его черепа.
— Вот что. Ты человек молодой, а я с тридцать пятого начальник ОТК и разные переплеты видел. Потому я держусь, что на этих полках нет липы. Все чисто! А каких бы я дров наломал, если б слушал каждого?! У меня один закон — чертеж. Подписанный и утвержденный!
«Врет Стас. Терновский не дурак. Он скорее мудрец!»— подумал Филипп и, сдерживая себя, заговорил как можно спокойнее:
— Скажите, Виктор Алексеевич, вы считаете, я не прав, что ношусь с этими расчетами?
— Возможно, ты и прав. Но есть вещи поважней твоей правоты — государственный план.
— А если это очковтирательство и показуха?
— Что?! Ну, Круглый…
Филипп уже не мог сдержаться. Он рывком вытащил свои записи.
— Да, да! Вот доказательство!
— Заткни их себе в… И убирайся! Объявляю тебе выговор!
— За что?
— За дискретацию начальства.
— Вы хотели сказать — дискредитацию?
— Если ты сейчас же не уйдешь, я тебя вышвырну вон!
Филипп рванул дверь. Сквозняк стукнул форточкой и разметал белые листочки сдаточных.
3
На лестнице Филипп встретил Кудинова. Тот спускался вниз, согнувшись под тяжестью осциллографа. Заметив Филиппа, Кудинов поставил осциллограф на ступеньку.
— Эх вы!.. Трепанулся Стас насчет шумов транзисторов. Заставить бы вас тащить эту кастрюлю на третий этаж. Звонки!
— Значит, вы приняли ПОА?
— А то! Знаю, знаю… Я тебе советую: меньше рыпайся. И так в цехе говорят: новичок себя показать хочет.
— А я к директору пойду.
— Иди. Только директор всего три месяца как работает. Ему квартальный план дороже родной мамы. Говорю тебе по-дружески: к концу месяца они все психованные. Лучше не связывайся.
— Эх вы, Кудинов, Кудинов.
Кудинов сплюнул через стиснутые редкие зубы.
— Ты случайно не дурной? — Он ухватился за черную ручку осциллографа и поволок его в лабораторию. — Кстати, твои игрушки снесли в лифт! На склад готовой продукции. Отправляют. Все три штуки.
Филипп, перескакивая через ступеньки, понесся в цех.
Вот и верстак, покрытый зеленым сукном. На верстаке пусто. Коля выдвинул ящик и складывал в него инструменты. Отвертки, дрель, сверла, штангенциркуль, угломер…
— Отдал приборы?! — сдерживая дыхание после бега, спросил Филипп.
— А что мне с ними, драться?! Приду домой и напишу в министерство. Я и Кудинову об этом сказал. И Шанцову. Смеются себе.
Филипп вышел из цеха.
4
Директор, Роман Александрович Корнев, был на заводе новым человеком. Его прислали сюда три месяца назад, после того как завод, на котором он работал главным инженером, слился с другим предприятием. В «номенклатурных» он ходил уже пять лет и был известен как дельный руководитель, несмотря на молодость. Впрочем, сорок три года не так уж и мало. После слияния предприятий его вызвали в обком и предложили на выбор три завода. Два в Ленинграде, один в области. Он остановился на приборостроительном.
— Хитрец, — улыбнулся инструктор. — Взяли очищенный орешек.
— Меня интересует не состояние, а профиль завода. Я приборист, — ответил Корнев.
— И то верно, — согласился инструктор. — Однако вам повезло: завод не тяжелый. Главный инженер — тягачок, хотя организатор он слабый.
— А где бывший?
— Скончался.
— Довели?
— Сердечник. Не директор был, а клад. Вы сводки посмотрите.
— Сводки — это сводки, — прощаясь, произнес Корнев.
Вскоре он принял завод. Сегодня ровно три месяца. Тридцатое — удобное число для памяти.
«…Интересно, что все-таки он хочет сказать? — думал Корнев, с трудом вслушиваясь в стрекотание главного технолога. — Оратор третьей категории…»
Сотрудников Корнев делил на три категории. К первой относились те, кто говорил так, как думал. С ними хорошо работать. Ко второй те, кто думал лучше, чем говорил. С ними интересно работать. К третьей — кто говорил лучше, чем думал. С ними все что угодно, только не работать.
Наконец он не выдержал и прервал:
— Извините, Анатолий Николаевич. Вы говорите то, что мы отлично знаем. А вы расскажите то, чего мы не знаем. Как технолог.
— Прежде чем перейти к главному, необходим разбег, — попытался отшутиться главный технолог, высокий и осанистый, по фамилии Лузгин.
Вообще-то ему было не до шуток. Все три месяца он ловил на себе не те взгляды директора, какие бы ему хотелось. А вопросы?! Почти из-за каждого приходилось бегать по заводу. С непривычки трудно. То ли дело старый директор! Так некстати помереть, когда Лузгину осталось до пенсии каких-нибудь два года. Это ж надо, а?
— Ах, у вас главное только впереди? А мне показалось, что ваше главное уже позади, товарищ главный технолог, — произнес Корнев и подумал: «Каламбурю. Неважно каламбурю… Но, видно, без этого не обойтись».
Лузгин сел и оглянулся. Главный конструктор Трофимов подавил улыбку. Они были врагами. Главный конструктор — сдержанный, знающий дело Александр Михайлович Трофимов и главный технолог — «болтун-эрудит» Лузгин.
Директор заметил улыбку Трофимова. «Верный признак плохо налаженного производства, — подумал он, — когда главный конструктор и главный технолог — враги!»
— Что такое отдел главного технолога? — через паузу заговорил Корнев. — Это… это добрые люди. Они должны делать все, чтоб облегчить труд рабочего. Конструкторский отдел предлагает задачи — технологи их решают. А что у нас на заводе?! Десятки позиций изготовляют вручную. Отнимают уйму станочного времени. Теряют массу металла на обработке. А почему не используют штампы, литье, пресс-формы?! Потому что технологам лень. А может быть, не умеют, а?
— Позвольте, Роман Александрович, — встрепенулся Лузгин.
— Не позволю. Я три месяца присматривался к вашему отделу.
— Но у меня не хватает людей! — выкрикнул Лузгин.
— Хватает. Даже есть лишние.
— Кто?!
— Вы!
Лузгин выпрямился. Уголки губ у него вздрагивали. Глаза часто моргали. Корнев встал и прошелся.
— К сожалению, это так, Анатолий Николаевич… И не только ваш отдел хромает. Весь завод в тяжелом состоянии.
— Завод выполняет план. Систематически, — проговорил Лузгин.
— Завод напоминает бодрячка с больным сердцем, — вставил Трофимов.
