принесла! Почти целую бутылку, только пришлось отдать в придачу и варежки – тетке не понравилась штопка…
– Тебя надули, – мрачно сказала Таня. – Штопка ведь была настоящая шерстяная.
– Что ж делать, такие уж мы с тобой коммерсантки. Вспомни, как ты меняла свой шарфик!
Обе рассмеялись. Таня начала накрывать на стол.
– Глупость мы делаем, что меняем сейчас все теплое, – вздохнула она. – Зима на носу….
– Поэтому-то теплое сейчас и идет.
– Да, но мы сами? Ты уверена, что наши вернутся до наступления холодов? Говорят, на арбайтзамте…
– По-русски это называется «биржа труда».
– Ох, эти немецкие словечки, так сами и лезут, – с досадой сказала Таня. – У нас уже сложился какой-то оккупационный жаргон – поди послушай, как говорят на толкучке… Так я хотела сказать, что с биржи сейчас иногда посылают в колхоз – что-то убирать, что ли, хотя я не представляю себе, что можно убирать в конце октября. Но ведь это прежде всего грязь и холод! А мы беззаботно проедаем теплые вещи. Вот уж правда – ходит птичка весело по тропинке бедствий…
– Не предвидя от сего никаких последствий, – закончила Людмила. – Поэтому-то я и не хочу идти на биржу, Танюша. Все-таки подальше от этой тропинки.
С минуту Таня сосредоточенно, морщась и дуя на пальцы, облупливала сваренную в мундире картофелину.
– Ты стала какой-то легкомысленной, – сказала она наконец. – Я тебя просто не узнаю.
– Естественная защита, моя милая.
– Какая же это защита… Если хочешь знать, так поступает знаешь кто?
– Страус, очевидно.
– Угу. Он самый.
– Удивительно, нам в голову приходят одинаковые мысли. Как только ты сказала о птичке, ходящей весело, мне сразу подумалось о страусе. Но я вовсе не страус, Танюша, тут ты ошибаешься.
– Страус, и самый настоящий. И вообще ты непоследовательна! Если ты такая храбрая, почему же тогда боишься идти регистрироваться на биржу?
– Мне противно туда идти. И противно работать на немцев, понимаешь?
– Где мне это понять, – обиженно отозвалась Таня. – Лично я ужасно хочу на них работать. Прямо умираю!
– Ты не хочешь, конечно. Но ты боишься ослушаться, тебе велели – и ты пойдешь.
– Да, пойду. Именно потому, что боюсь! Я никакая не героиня!.. Люся, давай серьезно – представь себе на минуту, что этот полицейский не шутил и не запугивал. Ну, просто представь себе это. Если бы тебя, если бы с тобой такое сделали, ты могла бы продолжать жить? Могла бы? Я, например, знаю точно, что не могла б. Просто бы не могла! И я совершенно не собираюсь рисковать неизвестно из-за чего. Действительно, чего ради? Потому что, видите ли, «противно работать на немцев»! Подумаешь, какую ответственную работу они нам предложат! Что они меня – надсмотрщицей сделают? Вот от этого я бы отказалась…
– А потом согласилась бы, если бы тебе пригрозили.
– Нет, потому что должны быть, конечно, какие-то границы. Я не говорю, что пошла бы из страха буквально на все! Но пока от нас ничего такого и не требуют. Скорее всего, пошлют разбирать развалины. Это ведь все равно нужно делать, ты согласна? Рано или поздно придется их разбирать. Почему же другие это делают, а ты не можешь? Половина города работает на немцев! Водопровод, электростанцию вот пустили – по-твоему, там все только предатели… Или трусы, да? А там просто люди. И у них семьи, и детей нужно кормить, и я их совершенно за это не осуждаю…
Людмила пожала плечами.
– Танюша, я тоже абсолютно никого не осуждаю. Каждый поступает, как ему подсказывает совесть.
– Вот как! – Таня даже подскочила от возмущения. – Все вокруг бессовестные, ты даже не удостаиваешь их своим осуждением, ты до них не снисходишь, – еще бы, только ты одна стоишь на недосягаемой высоте. Тебе противно работать на немцев! А всем остальным приятно! Все остальные делают это с восторгом!
Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Люда посмотрела ей вслед, вздохнула и продолжала есть. Через минуту Таня вернулась.
– Я еще забыла главное! – закричала она. – Как ты думаешь, чем мы будем питаться эту зиму? Ты думаешь, наших роскошных туалетов хватит надолго? Ты даже не страус, ты просто курица!
На другой день, после обеда, Таня объявила, что идет на биржу. Людмила вытащила из шкафа «Пармскую обитель» и демонстративно завалилась на диван, пожелав подруге ни пуха ни пера.
– К черту, к черту, – сказала Таня. – А ты, оказывается, любительница острых переживаний, я и не знала.
– Почему острых?
– Будешь теперь каждый день гадать, придут за тобой из шуцманшафта или не придут…
– Не придут, – улыбнулась Люда, – очень я им нужна. Запри калитку, когда будешь выходить.
Ей в самом деле совсем не было страшно, она не особенно верила во все эти полицейские страсти-мордасти. Впрочем, после вчерашнего спора не осталось и особенных возражений против того, чтобы сходить на биржу; но сдаться сразу ей уже просто не хотелось. Сегодня вдобавок она и чувствовала себя не особенно хорошо. Пусть сходит сначала Татьяна, на разведку.
Вернулась разведчица поздно, когда уже стемнело.
– Ну, я могла бы зарабатывать гаданьем, – сказала она, входя в комнату. – Угадай, куда меня послали!
– Судя по первой фразе, разбирать развалины.
– Точно, – кивнула Таня. – На площадь Урицкого, и знаешь, там куча ребят из нашей школы! Будем работать все вместе, представляешь, как здорово?
– Не говори, всю жизнь мечтала именно об этом. Холодно на улице?
– Бр-р-р! Ты мне скажи, в чем я пойду работать? Вот бы достать ватник…
– Чего захотела, – сказала Люда. – Ватник сейчас ценится дороже, чем до войны беличья шубка. А как там… ну, на этой бирже?
– О, я придумала! – Таня щелкнула пальцами. – У меня же есть кожаная куртка, меховая, в ней как раз удобно и тепло, верно? А на бирже, что ж, ничего особенного. Есть никого не едят. Меня только спросили, не хочу ли я поехать «до Великой Неметчины». Я говорю – господи, еще чего! А немка так на меня посмотрела… – Таня поджала губы и изобразила, как посмотрела на нее немка.
– Там что, сидят настоящие немки?
– Одна, очевидно, начальница, на ней такая нарядная форма – вся в золоте. Немка
