будто проник в тайну, пока еще не известную никому.
«Борьба со злостными слухами контрреволюционеров, — значилось на кумаче, — обязанность каждого рабочего и честного гражданина». А если слух возникает сам по себе, ниоткуда не подслушанный, как тогда?
Дзержинский велел красноармейцам открыть лотки, говорил тихо, с польским проговором, сглатывая слова:
— Подкрепитесь, Надежда Константиновна, прошу, пожалуйста… Подкрепитесь, так же нельзя.
Красноармейцы открыли лотки. Там стоял закутанный ветошью чайник, из дымящейся кастрюли торчали розовые стынущие сосиски.
— Подкрепитесь, Марья Ильинична… Так же нельзя…
Крупская тяжело, болезненно, из последних сил покачала шапочкою, закрыв глаза.
— Товарищи, — тихо повторил Дзержинский, — подкрепитесь…
Промерзшие люди косились на лотки, не решались, ждали первого. Дзержинский, должно быть, понял, сказал Бухарину:
— Николай… Ты же свалишься… Так же нельзя…
Бухарин взял сосиску, хрустнул, давясь, проглотил:
— Не могу… Не лезет…
Но пример его расковал смущение. К лоткам робко потянулись замерзшие руки — иные с отставленными от холода мизинцами. Брали еду виновато, грели ладони горячими гранеными стаканами с кипятком. Жевали по кусочку, торопливо, не глядя друг на друга, косясь на часы Спасской башни, на медлительные стрелки.
Коба, спускаясь с помоста, посмотрел жестко, мертво, повел носом, ничего не сказал.
Егор Иннокентьевич не ощущал голода. Запах горячей пищи не тревожил его, жар пылал на лице, знобил спину, он помышлял лишь об одном: не закашляться.
— Поешь, Егор, — вдруг услышал он глуховатый голос Кобы, — поешь, дорогой… Ты держишься молодцом.
Куранты отбили четыре четверти и — два удара.
Уже четыре часа стыли возле помоста и влеклись вдоль него живые, чьи жизни связаны с этой смертью.
Но связаны они были по-разному. Одни стояли рядом с гробом, чередуясь, сменяя друг друга в порядке, трезво и точно предусмотренном; другие находились поодаль, но все же недалеко, как, например, Егор Иннокентьевич не первый перед значением этой смерти, но и не ровня тем, кто шел, шел, шел мимо помоста, склонив знамена Егор Иннокентьевич был включен в этот порядок и соблюдал его. Юле нравилась первомайская песня:
За цэкака идет цэка,
а за цэка идет чека,
а за чека — вэсээнха,
тра-та-та, тра-та-та…
«Смотрите не перепутайте!» — шутил тогда Егор Иннокентьевич. А сейчас ему казалось, что мотив той песни тоже был похоронный. Кто же будет — летом, на траве, с Юлей, вместо него, вместо Егора Иванова?..
169
На старом Швабинге, в бройхаузе Иоганна Шульца молодой литератор Франц Клюге занимал философской беседой Карла Краузе.
— Я думаю, — мягко говорил литератор, печалясь налитой баварской физиономией, никак не пригодной для печали, — я думаю, именно благодаря русским, от Достоевского до Ленина (он постарался мягче произнести это имя), мы вступаем, в эру великого разрушения…
Карл Краузе не ответил.
Он все еще держал в руке русскую газету «Накануне», издающуюся в Берлине, — пароль, по которому Франц Клюге должен был его узнать: конспиративное чудачество Лундберга. Лундберг опаздывал. Он пока подсунул этого мыслителя, от которого, по всему видно, не будет толку. Карл Краузе напрасно приехал в этот дурацкий Мюнхен.
Смерть Ленина взбудоражила немецких интеллигентов, и без того склонных к умничанью. Популярность Ленина оказалась в сто, в тысячу раз большей, чем можно было вообразить. И это примиряло Карла Краузе с мюнхенскими филистерами, во всяком случае, вселяло в него терпение.
Литератор, не дождавшись ответа, пытался попасть взором в глаза Карла Краузе:
— Я имею в виду русскую жажду реализации и — безусловную правдивость (как будто спохватился, повторил), безусловную веру в то, что они делают…
— Не понимаю, — вздохнул Карл Краузе, — о каком разрушении вы говорите… Россия единственная в Европе страна, которая стабилизировала хозяйство. Не знаю, какова в этом роль Достоевского, но роль Ленина очевидна…
— О да! Да… Я скверно выразился… Я имел в виду эту историю на Одеонплатц… Какая-то кощунственная азиатская истерия перед истинно европейским Фельдгеррхалле… Это было похоже на санкт-петербургские митинги под церковью Исаакия…
Теперь он смотрел искательно. Карл Краузе не любил искательности.
— Что азиатское? — резко спросил он. — Тысяча бочек пива, выпитая для храбрости?
— Нет-нет! — заторопился литератор. — Безусловная вера в истинность совершаемого! Я ведь был, я видел. И слышал их вожака. Он показался мне диким эскимосским шаманом. Это было страшно!
— Мне не понятно, при чем здесь Достоевский или Ленин?
— О, это очень сложно… Я сам думаю над этим!
Подошел хозяин в кожаном фартухе, неся в тяжелых кулаках по три кружки с крышечками. Лицо хозяина было тоже баварским, пунцовым. Темные, сверкающие брильянтином волосы над небольшим ясным лбом были расчесаны, четкий пробор делил их надвое. В зубах дымилась висячая глиняная трубка тоже с крышечкою. На засаленной кожаной шлее фартуха прикручен был белый кружок с черным гаккенкройцем[18], новая, недавно появившаяся эмблемка националистов. Эмблемка удручила Карла Краузе.
Едва хозяин поставил кружки, появился Лундберг — маленький, верткий, с черными мышиными глазками и громоподобным голосом.
— Карл! — раскатисто сказал он, присаживать — Вы уже познакомились — прекрасно!
— Здравствуй, Иоганн! — дружелюбно сказал литератор. — Я почти угадал: наш друг не русский, хоть он и держит в руке эту газету. Он — коммунист, что, в общем, почти то же самое.
Франц Клюге заметно осмелел при Лундберге, искательность исчезла, в небольших светлых глазах появился признак отдаленной насмешки. Карл Краузе бросил газету под табурет.
— Русские коммунисты — наши друзья, — неожиданно пропыхтел дымом хозяин. — Немецкие коммунисты это свиньи, которые продались социал-демократам и англичанам. А русские коммунисты знают дело. Мне жаль Ленина, господа, мне жаль его жену, детей и всех русских… Их кондолире… Я знал его…
— Садитесь, Шульц! — загремел Лундберг. — Откуда вы знали Ленина?
Хозяин сел, положил голые волосатые руки с локтями на стол, повернул бычью голову, приказал негромко:
— Марта! Еще пару… Я знал Ленина, господа… Он пил у нас пиво. Еще был жив мой бедный отец… А я был совсем — вот…
Хозяин показал тяжеленной ладонью аршин от пола и вернул руку на стол.
— Откуда же вы знаете, что это был Ленин? — гремел Лундберг.
— Я узнал его на фотографии… Он полысел изрядно…
Хозяин провел ладонью по сверкающей голове. Трубка висела изо рта, не выпадая, цокая черенком по зубам.
Подошла Марта — тоненькая отроковица, поставила две кружки, присев в книксене. Хозяин погладил ее по кукольной спинке:
— Ступай…
— А почему вы считаете, что немецкие коммунисты свиньи? — подзадорил Лундберг.
— Потому, что они продались социал-демократам, — выпучился хозяин.
— Но Ленин — тоже коммунист! — не унимался Лундберг.
— Ленин — русский коммунист… У них называется — большевик, — пропыхтел хозяин. — Он
